Триумф графа Соколова
Шрифт:
Впрочем, Ильич относительно не участия Крупской в лекционном деле был не в претензии. Хороший борщ и рюмка водки к нему хороши сами по себе, без всяких классовых противоречий. Тем более что Арманд даже тарелку не умела вымыть.
У Надежды Константиновны своего личного ничего не было. Все, что она имела — кочевой быт, партийные деньги, — все это принадлежало мужу, который с законной точки зрения и мужем не являлся.
Как естественное следствие, Ильич вплоть до Октябрьского переворота не разрешал Крупской даже пользоваться своей природной фамилией.
Но вскоре Ленин и эту вольность запретил.
И вот однажды Крупская, воспитанная своим гениальным мужем в духе полнейшего растворения и самоотрешения, взглянула на Ильича большими серыми глазами, и глаза эти были полны слез. Она произнесла:
— Владимир Ильич, я все тщательно обдумала. Я готова уйти, предоставив тебе полную свободу в отношениях с Арманд.
Ильич задумался, постучал по привычке пальцами по крышке стола, решительно заявил:
— Гм-гм, Надя, твое предложение не выдерживает критики — ни с практической, ни с теоретической стороны. Я отвергаю его как волюнтаристское. И впредь ко мне с такими глупостями не ходи. У тебя с Инессой наконец-то наладились прекрасные товарищеские отношения. Береги их. Что нынче у нас будет на ужин?
Ради истины заметим: некоторые биографы полагают, что у товарищей Ленина и Крупской отношения тоже были лишь товарищескими.
Извращенцы
Это была странная эпоха.
Извращались вековые семейные традиции, осквернялось брачное ложе. Делалось это до тошноты цинично, а порой намеренно лживо.
Уже в 1914 году отсняли фильм «Анна Каренина», от которого, будь жив, содрогнулся бы Толстой. Порочная женщина, ради блудного греха бросившая ребенка и нарушившая подвенечную клятву в отношении порядочного и честного мужа, вдруг была выставлена героиней. Зритель, в массе своей незнакомый ни с первоисточником, ни с философией великого мыслителя, плакал и сочувствовал «несчастной жертве социальной несправедливости».
Общество скатилось в нравственное болото.
То, что прежде было постыдным, для многих сделалось обычным.
Самая высокопоставленная большевичка Александра Коллонтай совершенно открыто содержала любовников, а меньшевика Маслова любила на глазах его больной, беспомощной жены.
Про амурный треугольник семейства Брик и поэта Маяковского сказано много. Зинаида Гиппиус годами вовсе не платонически держала возле себя литератора Дм. Философова, и все это с ведома мужа — знаменитого в начале века Дм. Мережковского.
Поэтесса Галина Кузнецова годами жила в семье великого Ив. Бунина. Продолжалось это и после того, как возникла ее лесбиянская связь с Маргой Степун, сестрой известного философа. Более того, Марга с весны 1934 года тоже переехала в дом нобелевского лауреата, где вместе с Галиной прожила восемь лет.
Увы, подобных примеров из «революционной» эпохи много.
И семья «самого человечного человека» вовсе не исключение.
Растление из сфер высших проникало в низшие — мещанское, рабочее, крестьянское. Распадались семьи, безнравственность
Не будь семейного разложения, может быть, никогда не свершилось бы разложение главное, историческое — Октябрьский переворот 1917 года и последовавший за ним маразм большевистский — на десятилетия.
Безнравственность личная и попрание всех моральных устоев общества легко перешли в безнравственность государственную.
Кончилось подавлением всех свобод, безмерным восхвалением хама и морем крови.
Тихий ход
Соколов обратил внимание, что после Поронина отношения двух ленинских женщин стали сдержанней, даже сердечней. Друг к другу, по крайней мере при госте, они теперь относились приличней, обращались на «вы».
Арманд протянула тарелку:
— Граф, рекомендую тарталетки с сыром. Совсем свежие…
Ленин взял в руки маленький графинчик:
— Позвольте хотя бы рюмку водки — очень полезно для пищеварения.
— Кушайте, граф, бутерброды с сыром и икрой, — Крупская заботливо положила сыщику на тарелку.
Соколов подумал: «Они ухаживают за мной, как за женихом, которому хотят сплавить беременную на пятом месяце дочь».
Вдруг Ильич обратился с вопросом:
— А в шахматы, граф, вы играете?
— Я во все игры играю.
— Прекрасно! — Себя Ильич считал великим шахматистом, ну, самую малость слабей, чем, скажем, покойный Михаил Чигорин. — Я очень люблю эту математическую забаву. Только товарищи по партии весьма никудышные соперники. Вот приезжал мой сподвижник Апфельбаум-Зиновьев. Слыхали? Ну конечно, мы с ним имеем честь находиться в картотеке охранного отделения. Прекрасный игрок, теорию отлично знает. — Повернул голову к Крупской: — Надя, помоги скорее чай собрать. Выпьем по стакану крепкого и тогда сыграем. Вы, граф, хорошо владеете теорией игры?
— Нет, я, видать, не соперник такому могучему маэстро, как вы, геноссе Ленин.
— Ничего, не смущайтесь! Хотя, батенька, это вам не штос или винт, тут надо шахматные комбинации в голове держать, возможные варианты на несколько ходов вперед просчитывать. Иначе никогда не выиграть. — Ленин достал из небольшого книжного шкафа шахматную доску, разложил ее на маленьком столике. Зажав две фигуры в кулаках, протянул Соколову:
— Выбирайте!
— Конечно, белые! — сказал Соколов и уверенно указал на правую руку Ленина.
Тот досадливо поморщился:
— Почему вы знали, что тут белая пешка? Подглядели?
— Нет, не подглядывал.
— Если бы не подглядели, так и не знали. Я материалист и во всякую мистику не верю.
— Я готов передать вам белые фигуры.
Ильич улыбнулся:
— Нет, это не этично! Обманули — ваше счастье. Играем под интерес? Если вы мне, граф, проиграете, то примите мое предложение.
— Какое?
— Пока сказать не могу.
— Не зная условий, как можно играть?