Триумф графа Соколова
Шрифт:
Сыщик наполнил два лафитника:
— Пей, Михаил Антонович! Кто и когда угостит тебя? И ничего мне от тебя не надо. Я знаю, что на тебе кровь мясника. Этого достаточно для самого сурового приговора. Хотя желаю тебе добра и исправления. Может, приказать, чтобы закуску принесли? Эклеры, конфеты? Поди, голоден?
Потеплевшим голосом Мишка произнес:
— И аппетикта нет, и морда моя разбитая — жевать нет возможности. А выпить — спасибо душевное. За ваше, господин полковник, здоровье!
— И за твое, Мишка, духовное просветление! Выпьем, мой
Мишка захмелел совсем немного, но вдруг потеплевшим голосом произнес:
— Аполлинарий Николаевич, ведь я за всю жизнь слова доброго не слыхал. Отец суровый был. Как что, вожжу хватал и — полоскать. За дело, за ерунду — не было для него разницы. Да и потом, дружки разбойные… — Махнул рукой. — Зовите писаря, все для вас расскажу. А там — хоть голова с плеч.
Соколов приоткрыл дверь, приказал надзирателю:
— Писаря, срочно!
Мишка выпил еще и еще. Его, как всякого истинно русского человека, беспокоила початая бутылка, если она не была осушена до дна. Охмелевшего Мишку вновь потянуло на откровенные разговоры.
— Эх, господин Соколов, я ведь по природной натуре вовсе не злодей. А вот так меня горькая судьбинушка развернула… — Он надолго умолк.
Соколов, не дожидаясь продолжения откровений, насмешливо сказал:
— Мой старый дорожный знакомец хочет сказать, что с бандитами связался случайно? Так, Михаил Антонович? Надо же, звучит как основательно — Михаил Антонович Маслобоев! Словно купец первой гильдии или обер-полицмейстер. Родители живы?
Мишка согласно потряс головой.
Соколов продолжал:
— Каково наблюдать старикам твои фортели?
— Срам и сплошное огорчение, — согласился Мишка.
— В Древнем Риме жил раб. Его звали Эпиктет. Он стал знаменит своими философскими проповедями. Этот Эпиктет сказал однажды, а мир уже две тысячи лет повторяет: «Чистая совесть — беспрерывный душевный пир!» Дай-то Бог, чтобы у нас в душе был беспрерывный пир.
Это и есть настоящее счастье — заботиться о душе бессмертной.
Мишка с трудом пошевелил языком:
— Я не запомню, на бумажке напишите мне… Даже на сердце стало уютно.
Соколов сказал:
— Книгу пришлю.
— Вот спасибо!
— Совесть происхождения божественного. Ее можно табаком или кокаином на время заглушить, водкой залить, но все равно она голос свой подаст. А тебе, Михаил Антонович, она говорит: «Дурным путем ты шел, милый друг! Тебя Создатель послал на эту землю не для того, чтобы ты ради жалких подачек убивал других и собой рисковал». Так, злодей ты мой дорогой, Михаил Антонович? Ведь ты человек вовсе не такой уж плохой, наоборот — веселый, компанейский, в карты на трезвую голову кого хочешь обыграешь, бабы тебя любят. Вон какую кралю отхватил — в окно которая бежала, Елизавета Блюм. Правду сказать, женщины не всегда хорошего человека чуют, ошибаются по своей доброте часто. Но ты им нравишься.
Мишка встрепенулся, решительно произнес:
— Эх, чего там! Коли на меня этот черт хвостатый наворачивает, так и я молчать не стану. Вот
Вошел бесцветный человечек, устроился в уголке за маленьким столом, начал быстро трещать по бумаге стальным пером — протокол допроса.
— Правильно, Михаил Антонович, что тебе страшных злодеев покрывать? Ведь я много о тебе знаю и о твоих партийных дружках.
— Да не был я членом ихней партии! — с надрывом крикнул Мишка.
— Но хотел стать, — предположил Соколов и не ошибся.
Мишка вздохнул:
— Ну да, обещали в январе принять. Стал бы я — как это? — профессиональным идейным революционером.
— А кто обещал?
— Да Александр Степанович. Сказал: «Проверим тебя, Михаил, на деле и, если не оплошаешь, в партию запишем. Это великая честь — принадлежать к авангарду пролетариата». Это кому хочешь лестно — к авангарду…
— А ты хоть знаешь, что это обозначает?
— Знаю! Обозначает, что на жалованье у них состоял бы. Ежемесячно платили бы! А то я совсем в упадок произошел.
Соколов пошел на новую хитрость. Он сказал:
— Да, сам Ульянов-Ленин для тебя награду выделил — пять тысяч золотом. Капитал!
Мишка ахнул:
— Пять?!
Соколов изобразил удивление:
— Неужто не получал? Ну, три тысчонки хоть отвалили?
Мишка захлебнулся от обиды:
— Какие тысчонки?! За то, что в Москве письмо забрал у Елизаветы и в ящик почтовый по адресу в Петербурге бросил двенадцать рублей паршивых дали, да еще расписку взяли. Я их тут же пропил, со скуки.
Соколов прищурился:
— Вот теперь ты правду говоришь, Михаил Антонович! Мы ведь за вашей шайкой и за тобой лично следили давно и оч-чень пристально. И наблюдали много любопытного. Как, например, ты распорядился с мясником Овчинниковым… Ловко дело устроил!
У Мишки брови поползли на лоб, он с изумлением и ужасом смотрел, не мигая, на сыщика.
Соколов с расстановкой продолжал:
— Знаем, что для тебя начертила план Елизавета. И как по этому плану ты отправился на Загородный проспект, дом двадцать один. Отнес ты, Мишка, письмо статскому советнику Гарнич-Гарницкому — опустил его в почтовый ящик, что на воротах висит. Знаем и о всех других твоих художествах, в том числе кровавых.
Мишка вдруг рухнул на колени, запричитал:
— Пропала моя бедная головушка! Виноват, виноват, ваше превосходительство! Говорил я этому ироду Ваньке: «Хвост навроде за нами». А он мне: «Не трясись, у тебя это от страха наваждение!»
— Да, Мишка, ты глазастый! Нам бы такого в филеры, незаменимый был бы, с двойным окладом. Кстати, мы ведь за вами следить самых лучших филеров выделили. Вот почему все твои делишки жуткие знали. Спросишь: почему не арестовывали? Да потому, что все до конца выведать хотели, все связи твои проследить. А вот теперь время пришло — уцепили за жабры. — Соколов помедлил, вонзил стальной взгляд в переносицу Мишки. — Да, глупый ты человек, нынче пришел час возмездия.