Триумф графа Соколова
Шрифт:
— У вас с памятью плохо, сударь? Мы уже это обсудили. Я вам не ставлю никаких условий. Хотите покрывать убийц — дело вашей совести. С вас Господь спросит.
— Уже спросил.
— Так что заказывать?
— Что-нибудь на ваше усмотрение. — Посмотрел вопросительно: — Выпивку можно?
— Разумеется!
— Тогда что-нибудь из крымских виноградных вин.
— Третьего дня был в ресторане «Палиха» — это, помните, тут, в двух шагах. Как раз интересную партию получили. Не возражаете против муската розового «Алупка» урожая 1887 года? А
Тюкель шумно выдохнул, завел глаза к потолку:
— Нет, право, это все мне снится!
Соколов что-то начертал своим быстрым, летящим почерком и нажал кнопку звонка. Двери тут же открылись, на пороге стоял надзиратель.
Соколов передал ему запись, дал сторублевую бумажку и сказал:
— Останови любые сани — для полицейской надобности — и гони в ресторан «Палиха», это на Палихе, восемнадцать. Пройдешь к владельцу Владимиру Андреевичу Глебовскому, отдашь записку и деньги. На той же повозке вернешься. Бегом марш! — и крикнул вдогонку: — И пусть хрусталь и приборы серебряные пришлет.
— Есть!
— Доставишь моментально, чтоб ничего не остыло.
Салат паризьен
Не прошло и полчаса, как в камеру постучал капитан Парфенов. Он приоткрыл дверь и страшным голосом сообщил:
— Аполлинарий Николаевич, на проходной вас спрашивает господин ресторатор и с ним двое официантов. Говорят, что вы им приказали…
— Проведи в соседнюю комнату, пусть накрывают на стол. Мы проголодались. Да и ты, капитан, рюмочку пропусти.
— Так точно, Аполлинарий Николаевич, на моей службе это суровая необходимость — как по рецепту лекарство для недужного.
*
Уже через две-три минуты в камеру вошел с пробором-ниточкой посредине набриолиненной головы и источающий крепкий запах «Цветочного одеколона» владелец «Палихи» Глебовский. Он весело проворковал:
— Обед подан, ваше превосходительство! — Полез в брючный карман. — Только вот это, «катюшу», обратно возьмите — в нашем заведении для знаменитого Соколова всегда бесплатно.
Обычный канцелярский стол был накрыт белой накрахмаленной скатертью. Его украшал букет пунцовых роз, источавших нежный аромат, привезенный предусмотрительным ресторатором. Перед двумя стульями стояли приборы. И весь стол был заставлен самой изысканной снедью.
Двое официантов во фраках вышколенно замерли у стены серо-бурого цвета, каким в России красят тюрьмы, губернские гимназии и больницы для бедных.
У изголодавшегося Тюкеля глаза разбежались при виде икры зернистой, салата паризьен и семги двинской, судака заливного и поросенка холодного под хреном.
Он с жадностью выдул несколько хрустальных лафитников вина, ел все подряд, не разбирая, и вскоре изрядно захмелел.
Когда подали в серебряной миске солянку из осетрины, тяжело вздохнул:
— Неужели есть на свете люди, которые так питаются каждый день? Стоит пробыть в тюрьме хотя бы неделю, и нормальная человеческая жизнь кажется невероятной!
После супа Тюкель не без труда
— Уф, жизнь все-таки прекрасна. Мне кажется, что это сон. — Посмотрел на Соколова: — Сигару взять можно?
Соколов молча кивнул.
Тюкель выбрал в деревянной коробке сигару, откусил кончик и взатяжку задымил. С горькой назидательностью, которая часто появляется у людей подвыпивших, произнес:
— Так мне, подлецу, и надо! Мои родители — из черниговских мещан, аптекари. Последние гроши не жалели, лишь бы их ненаглядный Зиновий получил хорошее образование, в люди вышел. Но нет, не ценил я ни их заботы, ни тех способностей, которыми природа меня наградила. Дурные страсти, сколько помню себя, владели мной. И азарт, азарт… Какие деньги я оставил на конских бегах и за карточным столом! Скольких честных и доверчивых людей я облапошил! Можно было купить имение в деревне и дом в городе. А что у меня есть? Лишь горькое отчаяние. Достойный финал гнусной жизни.
Надолго замолчал, наслаждаясь собственной болью и сигарой. Мечтательно произнес:
— Теперь для райского счастья не хватает лишь колоды карт! Многолетняя, знаете, привычка.
Соколов вытащил из заднего кармана брюк нераспечатанную колоду.
У Тюкеля глаза на лоб полезли.
— Невероятно…
Соколов спокойно произнес:
— Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться о вашей страсти. Играть могу только под интерес. У меня есть с собой немного денег, — показал пухлый бумажник. — А что у вас, сударь, имеется?
— Вольно вам смеяться над несчастным колодником! — На глазах расчувствовавшегося после хорошего вина Тюкеля блеснула слеза. — В моем кармане лишь вошь на аркане.
Соколов, оставаясь невозмутимым, продолжал:
— Я ставлю пять сотен против сведений о Семене.
Тюкель надолго задумался. Потом осторожно спросил:
— А что вас, господин полицейский полковник, конкретно интересует?
— Совсем немного: в каком игорном притоне можно разыскать его?
Как влюбленный страстно ласкает предмет своих вожделений, так истосковавшийся по картам Тюкель гладил колоду. Он ничего не ответил. Лишь спустя минуту недоуменно уставился на Соколова:
— А вы разве игрок?
— Нужда припрет, петух яйцо снесет! — туманно отвечал сыщик.
— Что я должен делать? — задумчиво протянул Тюкель. Он сложил трубочкой губы, пожевал, усмехнулся: — Впрочем, Аполлинарий Николаевич, это ваш выбор. Я готов. — Поднял палец вверх. — Но сами понимаете, мои сведения полугодовой давности. Это вас устроит? Если вы проиграете, я забираю деньги и вы больше ко мне не пристаете с этим Семеном.
— Согласен.
Тюкель усмехнулся:
— Признаюсь, ваш интерес меня удивляет. Семен? Что он может? Ну, режет салат. Это когда идет ложная тасовка. Шулер делает лишь вид, что тасует карты, а на самом деле оставляет их в прежнем порядке. Смотрите, Аполлинарий Николаевич, показываю!