Триумф графа Соколова
Шрифт:
Тюкель слабо улыбнулся:
— Спасибо вам, что из камеры вывели. Все бы ничего, да воздух такой гнилой, что и привыкнуть нет возможности.
— Если желаете, можете к окну подойти.
— С наслаждением!
Тюкель минуты три молча, с громадным напряжением вглядывался в голубое небо, жадно вдыхал в себя свежий воздух, от которого он совсем отвык.
Наконец, глубоко вдохнул последний раз. Слегка пошатываясь, отошел от окна и привычно сел на табуретку в дальнем углу камеры. Руки с красивыми длинными пальцами обреченно опустил на маленький столик.
Соколов
— Мне было бы приятней, коли вы, Зиновий Архипович, пересели к моему столу поближе. На этом диване вам удобно?
— Вполне! — Тюкель перебрался на диванчик и уставился на сыщика. — Что-то черты вашего лица мне знакомы.
— Полковник Соколов!
Тюкель так и подпрыгнул на диване:
— Это который Аполлинарий Николаевич? Удивительно! И по какому случаю такая знаменитость моей ничтожной персоной заинтересовалась?
— Мне известно, что вы — гений… по картежной линии.
Тюкель от удовольствия покраснел, но не нашелся, что ответить.
Соколов повторил:
— Да, судя по слухам, вы игрок замечательный.
Тюкель улыбнулся:
— Хотите играть?
— Пока что мой интерес платонический. Меня интересует сам мир игроков. Вы ведь всех знаете?
— Шулеров, что ль?
— Я бы сказал, тех, кто постоянно играет.
— Неужто сам Соколов занялся картежниками?
Соколов терпеливо объяснил:
— Речь идет не о шулерах или мошенничестве. К сожалению, я не имею возможности полностью ввести вас в суть дела. Но замечу, что косвенным образом двое известных игроков стали, скажем, свидетелями страшных преступлений… Один из свидетелей уже мертвый, а вот второй…
Тюкель замахал руками:
— Нет, этот форшмак кушайте без меня! Никого не знаю, никого не видел, и вообще у меня в голове — фу-фу — сквозняк, ничего не помню. И потом мусора, э-э, полицейские уже приставали ко мне.
Соколов спокойно продолжал:
— Вы убили человека случайно, в силу несчастно сложившихся обстоятельств. А тут речь идет о самой страшной банде садистов, которые живьем сжигают хороших людей.
Тюкель печально усмехнулся:
— Ну, для кого хорошие, для кого плохие — каждый имеет свои понятия. Я полицию с детства не люблю. Меня все равно ждет мыс Жонковер и Александровский пост. А если отконвоируют на юг Сахалина, то увижу печальной памяти пост Корсаковский.
Соколов удивленно поднял бровь:
— Вы, однако, хорошо знаете географию каторжного острова. Что, бывали, Зиновий Архипович, там?
— Нет, книги люблю. Читал про Сахалин у покойного писателя Чехова и у Власа Дорошевича. Читал и ужасался: какие страшные злодеи, какие кровожадные убийцы! А еще всегда с замиранием сердца думал: как это люди могут в тюрьме и на каторге жить? Ведь лучше умереть, чем на нары попасть.
— Ну а теперь мнение переменилось?
— Нет. Просто не могу поверить, что сам стал убийцей. Вот скоро суд, так в зал набьются любопытные, которые с ужасом станут глядеть на меня и желать мне самой строгой кары, желать моей погибели. А я их не осуждаю. Они правы. Прежде, до моего печального опыта, я испытывал бы такие же чувства.
Соколов
— Если бы я был самодержец, я бы приказал вас высечь, взял бы с вас слово, что больше никогда за стол играть не сядете, и отпустил бы…
— Жаль, что вы не самодержавный сатрап, — слабо улыбнулся Тюкель, и его глаза заблестели, словно на них навернулись слезы.
Соколов задумчиво перевел взгляд на окно, помолчал и спокойно добавил:
— Хорошо, считайте, что мне от вас ничего не надо. Хотя если бы вы знали, каким злодеям своим умолчанием помогли, то никогда бы себе не простили. Вы умный человек и состраданию вовсе не чужды. Представьте, что сейчас ходят по этой земле хорошие, добрые люди, улыбаются, любят, детей растят, зла никому не творят. А вот по воле выродков эти люди уже обречены. Их ждут жуткие истязания и смерть. Вы отказались помочь невинным жертвам, зато своим молчанием содействуете убийцам.
Тюкель промолчал.
Соколов смотрел в лицо собеседника:
— Мне нужно узнать адрес, а его может назвать знаменитый игрок, который вам известен под фамилией Семен Кашица.
Тюкель фыркнул, рассмеялся, глаза его по-хитрому блеснули, но он ни слова не промолвил.
Соколов продолжал:
— Вот, сударь, вы фыркнули. Я знаком с этим Кашицей, он колоду держать не умеет…
— Тогда почему же вы назвали его игроком знаменитым?
— Чтобы убедиться, что вы его знаете.
Тюкель с восхищением проговорил:
— Ловко, однако, вы меня подцепили. Я рад был бы помочь вам, господин Соколов, если бы вы не были полицейским, а так, частным лицом…
— Так-так, потрясающая логика! Представим, что вы узнали: убийцы замыслили вырезать целую семью — родителей, детей, служанку. И вы, презрения к полиции ради, не сообщили бы нам об этом?
Тюкель удрученно молчал.
Соколов поднялся, дружелюбно проговорил:
— Наша беседа закончена. Вы, Зиновий Архипович, можете еще постоять у окна, подышать свежим воздухом.
— Не откажусь! Сколько раз ездил и ходил мимо этой тюрьмы, и даже малейшего предчувствия не было, что сам угожу сюда.
— Передачи вам носят?
— Нет, конечно! У меня была любимая жена, дом, двое детей. А теперь я на всем свете один. Картежная страсть все отняла, да и я гусь хорош: семью разорил, от приданого супруги почти ничего не оставил. Подлец! — Горько вздохнул. — Какие уж тут передачи…
— Тогда предлагаю вместе отобедать.
— Как — отобедать? — недоверчиво вытаращился Тюкель.
— С аппетитом.
Соколов сел за стол, макнул ручку в чернила, спросил:
— Я пишу заказ. Какие закуски желаете?
Тюкель состроил мучительную гримасу:
— Не ожидал, что вы можете издеваться…
— Я не издеваюсь, говорю серьезно.
— Да, я изголодался… У меня плохой желудок, тюремная баланда — истинная казнь. Однако вы, Аполлинарий Николаевич, ошибаетесь. Я за куриный де-воляй и рябчика в сметане не стану сотрудничать с легавыми, извините, с полицией.
Соколов с сожалением посмотрел на несчастного: