Триумф графа Соколова
Шрифт:
— Да, Елизавета.
Соколов вспомнил: письмо с угрозами Гарнич-Гарницкому было отправлено из почтового отделения № 20, что на улице Княжнина. Ведь это недалеко от Немецкого рынка! Очень любопытно.
Кандидат в осведомители
Допрос затянулся до глубокой ночи. Мишка называл своих партийных товарищей, все адреса и явки, которые знал.
И еще сказал:
— Только вам как на духу признаюсь: довел меня Ванька до того, что я и его хотел было порешить! Иначе как от идола этого избавиться? Ведь это он меня и взял на это дело,
Вдруг Мишка стал как-то значительно поглядывать на Соколова, завертелся, задумчиво запустил в свою иссиня-черную гриву волос пятерню. Сыщик понял: сделает важное признание!
— Ваше благородие, — вдруг решительно сказал Мишка. — Ведь эти черти полосатые что удумали? На празднике земства восьмого января в Зимнем дворце всех взорвать. И Елизавета мне хвалилась: «Партия мне честь доверила — всех сатрапов рвануть! Так династию одним махом искореним. Произведем исторический поворот. Коли погибну я за идеалы, пусть революционная память живет, вспоминай меня, Михаил». Ну, я пошутил тут, даже ее обидел…
— Чего же ты сказал?
— Брякнул я, дескать, как на бабу какую влезу, так буду ее, Елизавету, представлять! Чего тут обидного? Даже приятное размышление, а она надулась. Баб разве сам леший поймет? Одно слово — глупей курицы.
— А как хотят взорвать?
— Чего не говорила, того не говорила! Намекнула только, что заслуга и моя, Михаила, большая: якобы подложут динамит, который я доставил из Саратова. И все руководство идет из Австро-Венгрии, там в городе Кракове сидит главный начальник — Ульянов-Ленин. — Угодливо улыбнулся. — Ведь я вам, господин полицейский полковник, всю истинную правду выложил. Вы уж помилосердствуйте…
— Про то, что покушался на меня, в протокол писать не буду. На суде выступлю, расскажу о твоей заслуге перед охранкой. И папирос в камеру пришлю.
— За это — спасибочки, а как бы мне с каторги побег организовать? А? Я стал бы служить вам со всей душою, всю подноготную про смутьянов, этих жидов пархатых, сообщать.
— Поживем — увидим.
— Другим же помогаете. Вот только что бабушка русской революции Брешко-Брешковская из Сибири деру дала… Газеты о том печатали, что, дескать, охранка ей помогала в город Париж убежать.
— Не убежала! Уже второй месяц в камере сидит.
Писарь уже едва водил пером — устал.
Часы показывали пятый час утра.
Соколов поднялся со стула, писарь, уставший до одури, облегченно вздохнул и стал собирать для подписи протокол.
В дверь высунулся надзиратель.
Мишка ощерился:
— Приполз попка — отдыхай на нарах жопка!
Кто рано встает…
Дома у Соколова все спали. Он неслышно открыл своим ключом дверь. В спальне, сбросив с обнаженного тела одеяло, неслышно спала Мари. В слабом свете лампадки Аполлинарий Николаевич залюбовался ее чудным, соблазнительным телом. Но совладал
Подумал: «Сегодня позволю себе спать лишь до семи часов!»
Едва голова оказалась на подушке, как сыщик уснул провальным, без всяких видений сном. Соколов обладал редким даром: он спал ровно столько, сколько загодя позволил себе. Проснулся за несколько мгновений до того, как в гостиной большие каминные часы глухо ударили шесть раз.
Он никогда не позволял себе нежиться в постели. Соколов помнил слова своего отца, сказанные ему еще в раннем детстве: «Среди пороков самый гнусный — потакание слабостям своего тела. Если хочешь наслаждаться здоровьем, держи в узде свои слабости и страсти».
Резво вскочив с постели, сделал обычную гимнастику, принял душ.
Горничная Анюта и кухарка Лушка хозяйничали уже вовсю, готовили завтрак, а Мари помогала в столовой накрывать стол.
Перепелиные яйца с черной икрой, свежий козий сыр и два стакана крепкого чая — на все это ушло минут пятнадцать.
Сняв с полки толстенную, в красном переплете «Всю Москву», открыл ее второй отдел, посмотрел в алфавитном указателе жителей с фамилией Блюм и лишь после этого позвонил Мартынову:
— Александр Павлович, разбудил тебя? Как ты можешь дрыхнуть, когда великая Империя шатается? Есть интересные новости. Через сорок минут надеюсь видеть тебя на Тверском бульваре.
Мартынов сонным голосом пробурчал:
— Выезжаю!
Ночная телеграмма
Соколов для начала отправился к Цветному бульвару. Здесь, среди многочисленных дешевых публичных домов, жили и вполне добропорядочные граждане.
Оставив дожидаться извозчика, вошел в подъезд дома № 18. Минут через пятнадцать вернулся и приказал:
— Погоняй, братец! По бульварам — до Тверского.
В охранном отделении в этот ранний час было лишь два человека. Это старый знакомый сыщика, остроносый, с бесцветными бровями и голубыми глазами рядовой Ефрем Иванов, мечтавший стать филером. Кроме рядового, был дежурный офицер, крепко дрыхнувший в приемной на черной кожи диване.
Разбуженный стремительными шагами Соколова, офицер испуганно вскочил, вытянулся в струнку:
— Простите, господин полковник, малость притомился…
Вскоре появился пасмурный Мартынов.
Усевшись за свой служебный стол, он хмуро спросил:
— Что стряслось, полковник, если вы по ночам спать не даете?
— Дело самое спешное, а начальник охранки дрыхнет…
Соколов рассказал историю задержания Мишки Маслобоева, о его ценных признаниях, назвал адрес поставщика динамита из вечно беспокойного Саратова.
— Ясно как божий день, что Елизавета Блюм, на которую показал Мишка, и девица, соблазнившая нашего похотливого Гарнич-Гарницкого, — одно и то же лицо. Об этом говорит и анализ почерка. Письмо Гарнич-Гарницкому и записки из багажа Елагина писаны одной рукой.