Триглав, Триглав
Шрифт:
– Сущий дьявол! Сквозь землю провалился, что ли?
– говорил обескураженный итальянец.
Комбат с огорчением подумал о том, что фон Бергу удалось-таки скрыться.
Давно уже рассвело. Дотошный старшина и Сила между тем все еще продолжали подсчет трофеев. Среди захваченных партизанами машин Сила обнаружил советскую машину - ту самую "эмку", на которой он доехал до села Подгорное. Он обрадовался так, словно встретил старого друга, и побежал разыскивать Аслана.
– Ах, дорогой, - говорил он Аслану, - это у нас самый ценный трофей.
Аслан молча взялся за руль; сделав несколько кругов по площади, сказал
– Вот тебе транспорт, злодей этакий. Машина лучше новой, потянет порядочный груз. На, пользуйся нашей добротой!
Неулыбчивый старшина усмехался, весьма довольный.
Сила раздобыл фашистскую шинель и содрал с нее погоны. Теперь на нем, как и на других партизанах, все было трофейное: подбитые гвоздями ботинки, пилотка, шинель. "Что сказала бы Зора, увидев меня в таком виде?
– думал он.
– Эх, где-то она теперь? Получила ли мое письмо? Если получила, то как отнеслась к моему признанию?"
Самым сокровенным желанием парня было увидеть Зору, рассказать ей о своем первом бое, услышать ее родной, звонкий голос. Все-таки десять дней прошло, как они расстались, а столько пережито за это время - будто уже минула вечность!
БУДЕТ МАЙ
Удивительно, что, едва кончится бой, приходится думать о вещах будничных, ничтожных по сравнению с тем, что только что было... Каждое мгновение решалась чья-то участь, обрывались жизни; иногда неизбежная, казалось бы, смерть проходила стороной, даруя жизнь обреченному, а через какой-нибудь час люди думали о том, как поесть, где отдохнуть. И вот сейчас, не успев остыть после боя, Аслан искал помещение, чтобы разместить своих бойцов. Большой кирпичный дом на окраине показался ему для этой цели подходящим. Его обитатели ушли или спрятались давно: на кухонном столе стояли грязные тарелки, валялся засохший заплесневелый хлеб, вокруг вазы с гнилыми яблоками вились мухи.
Аслан не заметил, когда на пороге появился усталый, но аккуратно одетый мужчина средних лет. Слегка испуганный, он тем не менее очень вежливо поздоровался и сразу, словно подбадривая себя, заговорил:
– Синьор, располагайтесь тут как дома... Правда, здесь не прибрано... Я как раз собирался отметить день рождения, когда все началось... Извините, пришлось все бросить, и вот такое запустение...
Неслышно ступая, вошла заплаканная пожилая женщина.
– Синьор, фашисты нас ограбили, и мы не можем достойно...
Аслан хотел было сказать им, что не ждёт от них ничего - ему только нужно, чтобы бойцы могли где-то отдохнуть.
Но сказать об этом он не успел: на окраине поселка вспыхнула стрельба, и он выбежал на улицу...
В середине дня партизаны получили возможность отдохнуть, но о помещении уже не мечтали; устроились на земле кому как было удобней.
Аслан, чрезвычайно довольный своими бойцами (не ударили лицом в грязь, показали, как надо драться), присел на пень, чтобы записать впечатления дня. В последнее время он заносил в свой дневник все события, которые казались ему значительными. Он не знал еще, что каждое событие тех дней было значительно, и сухие строчки его походного дневника повествовали только о самом главном. Многое хотелось ему сказать о товарищах, но не хватало ярких слов; он писал о людях интересных, о делах отчаянных, а перечитывал дневник - и ругался; люди получались бледными, их поступки и дела обычными. Тем не менее он не отступал от задуманного и, как умел, записывал все, что видел. Дневниковые
Жизнь требовательна к людям. Но уж если она кого-то даст тебе в товарищи, предварительно испытав, то таким человеком надо дорожить.
И Аслан часто говорил друзьям, что не следует забывать друг друга и после войны. И все соглашались с этим, только Цибуля скептически улыбался.
– Молоды вы еще, а потому простодушны и мечтательны. Когда-то и я был таким. Помню, в самый разгар первой мировой войны я говорил примерно то же, что и вы теперь, и верил в то, что говорю. А потом как нахлынули свои дела и заботы, как закрутила, завертела нас жизнь, так мы и позабыли о своих обещаниях. Не помню, чтобы я кому-нибудь написал письмо или мне написал кто-то. Так и у вас будет, поверьте мне...
– Не знаю, как кто, а я привык выполнять обещания. Совсем другие в наше время люди, папаша, и я верю: если останемся живы - не потеряем друг друга, не забудем. Были друзьями в трудные дни и останемся ими на всю жизнь! говорил Аслан.
– Ну что ж, дай бог...
– отвечал Цибуля.
– Дай бог... Да при чем тут бог?
– горячился Даглы Асад.
– От нас же это зависит! Мы на чужбине сдружились и побратались, и ничто не помешает нам дружить после войны! Да и как же без дружбы жить! Понять не могу!
– Правильно, Даглы Асад!
– Помню, отец мой - он был очень религиозный человек - рассказывал нам о езидах*, как они издевались над пророками. Так, бывало, рассказывал, что сам плакал, - заговорил Гусейн.
– Если доведется вернуться, скажу ему: "Что там твои езиды, отец? Куда им до фашистов!" Попробуй забудь все, что они творили! А не забудешь этого, не забудешь и товарищей...
______________
* Езиды - по магометанскому верованию, убийцы пророков, Последователей Магомета.
– Да что это вы заладили: не забудем, не забудем? О чем тут спорить и толковать? Заведем-ка лучше другую пластинку!
– предложил Даглы Асад. Разве уж нам нечего будет вспомнить, кроме наших бедствий? Нечего рассказать? Вот клянусь, Аслан, не утерпеть мне, расскажу я после возвращения домой и о твоих делах, о твоем героизме. Пусть знают все, что мы не сидели сложа руки и согнув шею!
– Положим, так. Но рассказывать-то зачем?
– Не хочешь? Ну тогда об одной девушке расскажу, - засмеялся Асад.
– Расскажи. За любовь, брат, не осудит никто...
– Не осудят, если нет на родине нареченной, - подхватил Даглы Асад.
– А если была? Скажи правду, была?
– Может, и была, а может, и нет. Ты дай только вернуться на родину, а потом говори что угодно!
– Промолчу... если пригласишь нас на свадьбу!
– Будь спокоен... Но особенно не угрожай...
– Ладно, - примирительно махнул рукой Даглы Асад.
– Вспомнил я о свадьбе и, знаешь, о чем подумал? Исполнил бы кто-нибудь нам арию Нигяр*, а? Попросить бы Мезлума? А?