Тридцать шестой

Виленский Саша

Поэтому мне и так было хорошо. Никаких особых неудобств от безгрешной жизни я не испытывал. Впрочем, если бы я захотел кого-то, то к моим услугам, спасибо Наташеньке, доброму ангелу, были все женщины мира. Без исключения. И это тоже, знаете, как-то останавливало от безудержного разврата. Зачем?

Так вот, если бы у нас с Мариной, что называется, «случилось» бы, то это могло стать последним событием в моей короткой, но насыщенной жизни. Потому что ничего больше мне желать и не приходилось. Вот так-то.

И при этом я знал, что

все равно когда-нибудь это случится: мы с Мариной а) станем любовниками, б) переспим, в) бросимся в объятия друг друга (нужное подчеркнуть). Я одновременно и очень хотел, и очень боялся этого. Сильно, знаете ли, жить хотелось.

Выход мне, собственно, виделся один. Ибо безвыходных ситуаций, как известно, не бывает, а есть неприятные решения. Так вот выходом в данной ситуации было спокойно плыть по течению, пустить все на самотек, отдаться случаю. Не Наташке, заметьте, что я делал все время до этого момента, а именно естественному ходу событий.

В принципе я, конечно, представлял себе развитие этих самых событий, и мне было довольно страшно. Если использовать литературные реминисценции, то в шкуре медведя из шварцевской пьесы я чувствовал себя крайне неуютно. Я, как и он, знал, каким будет финал, но этот финал мне, как и ему, категорически не нравился.

Естественно, вернулись они шатающимися от усталости (кроме Натаниэлы, конечно, та выглядела как будто только из косметического салона), голодными, переполненными впечатлениями и, казалось, неспособными даже разговаривать. Телятина и так бы пошла на ура, а сдобренная хорошим красным вином была уничтожена жестко, быстро и бесповоротно. После чего гостеприимные хозяева занимались десертом, пока сытые гости не стали клевать носом, отвалившись с набитыми животами на спинки своих кресел.

— Нет-нет! Никакого сна! — завопила Наташка, внося коньячные бокалы и бутылку L'Or de Jean Martell(капитан расстарался). Сейчас немного отдохните, а ночью мы поедем кататься по каналам, и не на вонючем вапоретто, а на самой что ни на есть настоящей гондоле с красавцем гондольером. Быть в Венеции и не увидеть ее ночью — это преступление!

— Ой, нет, — простонала Марина. — Я на сегодня все. Если Толик хочет — пожалуйста, поезжайте, а меня увольте, и так слишком много впечатлений.

— Саша, ты как? — обернулась ко мне Наташа, и глаза ее в спустившихся сумерках сверкнули странным светом.

— Ты же знаешь, Венеция на меня действует плохо, не мой город. Я лучше почитаю что-нибудь.

Во мне что-то зазвенело. Не знаю почему. Что-то почувствовал, что-то шло не так.

— А ты как, Анатолий? — вкрадчиво прожурчала-промяукала Наташа так, что в общем все стало понятно, взрослые люди.

— Я не знаю, — неуверенно протянул Толик. — Если Маринка не едет, то я, наверное, тоже…

— Да ну зачем? Не лишай себя удовольствия, — спокойно произнесла Марина, и я почувствовал, как прошибает меня вдоль позвоночника холодный пот и внутри образовывается воронка, в которую меня затягивает. — Наташа прекрасно рассказывает, вам интересно, а у меня на самом деле сил нет. Зачем вам из-за меня страдать-то?

—

Может, завтра? — Анатолий пытался обрубить все причины. И я его как мужчина понимаю. Ему надо было, чтобы его именно уговаривали поехать и трахнуться с молодой красивой женщиной, причем все уговаривали: и «друг» этой женщины, и собственная жена. Тогда мужчине легче перенести неминуемую пытку совестью. Впрочем, не надо никого идеализировать, не такая уж это и пытка. Особенно при таких-то романтических обстоятельствах — Венеция, гондола, смазливая блондинка.

— Завтра не получится, — сказала Наташа, прикуривая очередную сигарету. — Завтра до темноты надо возвращаться. Иначе мы вообще ничего не успеем.

Анатолий радостно и облегченно вздохнул. Все, мосты сгорели сами собой, и можно было никуда не отступать. Марина кивнула — давай, мол, езжай, ничего страшного, все в порядке.

Когда Толик с Наташей уплыли, мы еще какое-то время смотрели на отражение огней в воде Большого канала, на то, как мелькают мимо нас юркие такси-вапоретто, и тогда огни превращаются в калейдоскоп, меняющий цвета на волнах, расходящихся от катеров. Где-то далеко звучала музыка. То ли концерт какой, то ли просто уличные музыканты. Конец туристического сезона.

— Знаешь, Марина, а ведь я, по-моему, тебя люблю. — Я и сам не ожидал, что скажу это, но вот сказал, и все внутри заныло испуганно, потому что теперь уже обратного пути не было.

— Я знаю, — просто сказала она. — Самое ужасное во всем этом, что, похоже, я в тебя тоже влюбилась.

Влюбилась и люблю — это разные слова. Влюбилась — острее, люблю — глубже. У меня перехватило дух.

— И что мы теперь будем делать? — помолчав, спросил я.

— Не знаю. Любить, наверное.

И к черту полетели все мои благостные размышления.

Чего я, собственно, боялся? Смерти? А что это? Может, мой ласковый демон Натаниэла права, и лишь немногим избранным выпадает такое счастье — уйти на пике наслаждения, на пике интереса, на пике счастья, то, что в романах двухсотлетней давности красиво называлось «умереть в объятиях»? И главное, что я терял? Не увидеть выпускников лицея? Так какое отношение к ним буду иметь я, денежный мешок и случайный «праведник», сбой в системе? К ним будут иметь отношение Кустурица и Мураками, Нуно Беттанкур и Том Хенкс, другие преподаватели. Даже Марина, которой принадлежит эта идея, даже Толик, который будет охранять будущих гениев, имеют к ним большее отношение, чем я. Дал денег? Так и деньги эти не имеют ко мне отношения, они все равно потустороннего происхождения.

И чего мне бояться? И ради чего отказаться от самой желанной и самой любимой женщины в мире?

Да пошло оно все…

Мы любили друг друга всю ночь, пытаясь не спугнуть то удивительное чувство, что росло внутри и заполняло нас. И когда я в конце попытался отстраниться, выйти из нее, она прижала меня к себе покрепче, и все, что было накоплено во мне, перешло к ней.

— Пусть будет, — шепнула она. — Может, я возьму да и рожу от тебя?

И улыбнулась.