Трибуле
Шрифт:
– Вы будете говорить о Рабле?
– Пока нет, сир. Он, вне всяких сомнений, находится под подозрением. Но мы пока не выяснили: то ли это просто шут, находящий удовольствие в своих выдумках, то ли за его грубыми клоунадами скрывается глубокомысленная испорченность… Мы знаем его!.. Мы наблюдаем за ним… собираем доказательства… Нет, тот человек, о котором я буду говорить, известен своими знаниями и своим красноречием… Он распространяет по Франции труды латинских авторов, которые сам же переводит, а ваше величество знает, что каждое слово языческой литературы содержит нечистоту, скрывает ересь! Правда, король
– Этьен Доле! – выкрикнул король в приступе такого гнева, который прямо-таки изумил Лойолу. – О, в отношении этого человека я полагаю, что вы правы.
– Именно о нем я говорил, сир, – подтвердил Лойола. – Я счастлив, что у меня такое же отношение к этому человеку, как у Вашего Величества… Так, по крайней мере, мне показалось.
Но король уже овладел собой.
– Какие к нему претензии? – холодно спросил он. – Если речь идет только об отзыве лицензии, то это дело решенное.
– Сир, этот человек молод, смел, предприимчив. Он наделен опасными свойствами. Демон наградил его убедительным красноречием. Он скрыл свое лицо под маской добропорядочности и достоинства, которые внушают уважение наивным и легковерным душам. Вы отберете у этого человека патент; назавтра он с такой же легкостью будет сеять заблуждения!
– Чего же вы хотите? – спросил Франциск I.
– Чтобы он умер! – ответил Лойола.
– Месье! Вы полагаете, что находитесь в Испании! Здесь не убивают.
– Нет, сир… Но ведь существуют же правосудие… и казни.
– Для того чтобы отдать под суд, нужно наличие преступления.
– Но ведь преступление очевидно, сир. Я доношу вам о нем! Я обвиняю обманщика Этьена Доле в том, что он напечатал по заказу лжеца Кальвина гнусную книжицу. Я, рыцарь Девы Марии, утверждаю, что в этой мерзкой книге дерзость этих демонов дошла до отрицания чуда Непорочного Зачатия!
– О, Матерь Божья! Неужели такое святотатство произошло?
– Пусть Ваше Величество в ближайшие три-четыре дня устроит обыск в доме этого человека, и там найдут эту проклятую книгу, о которой я вам рассказал!
– Хорошо, месье! Обыск мы проведем… Скажите в Риме, что король Франции по-прежнему гордится своим титулом старшего сына Церкви!
Лойола глубоко поклонился и вышел из королевского кабинета. Что же до Франциска, то каждый, кто смог бы прочесть его мысли, задался бы вопросом: что же на самом деле испытывает король – удовлетворение от возможности отомстить высокомерному сопротивлению Этьена Доле или скрытое от мира унижение от блестящей победы, которую одержал над королевской властью Игнасио Лойола…
XII. Королевская дочь
Камеристки опустились на колени вокруг Жилет, заканчивая разглаживать складки на ее белом бархатном платье.
Франциск в своем роскошном костюме, о котором нам дает представление портрет Тициана, с золотой цепью на шее, ожидал, когда будет готова Жилет.
Он взволнованно рассматривал девушку, и во взгляде его загоралось какое-то странное пламя, а на чувственных, презрительно искривленных губах появлялась расплывчатая улыбка.
– Поднимите чуть повыше
Жилет была готова. Король махнул рукой; камеристки и придворные дамы исчезли.
– Сир! – смутилась девушка. Увидев, что осталась наедине с королем, она побледнела.
– Дитя мое, – проговорил король, не двигаясь с места, – неужели вы все еще боитесь меня? Разве мое высочайшее положение не заслуживает уважения? Разве не является отцовским? Разве не можете вы навсегда забыть ту ночь, когда я в безумии мог…Ах! Я же не знал тогда, кто вы!
– Сир! Ваша доброта меня тронула, – сказала Жилет сдержанно. – Но я почувствую себя полностью спокойной только тогда, когда вы отведете меня к моему отцу…
– Тот, кого вы называете своим отцом, не имеет никакого права на это родство, – жестко отрезал Франциск.
– Опять эти ужасные слова! Я хорошо знаю, сир, что добрый месье Флёриаль не отец мне… Но он тысячу раз заслужил, чтобы я его так называла… Это он спас меня от нищеты…Он любит меня всем своим ласковым сердцем! О, если бы вы знали его, сир!
– Жилет! – порывисто сказал король. – Мне надо наконец-то рассказать вам про одну вещь, которой вы пока не знаете… Ваш отец… ваш настоящий отец… нашелся.
Жилет даже не вскрикнула, не шевельнулась.
Она отвечала всё с той же простотой, о которую разбивались все королевские угрозы и просьбы, с тех пор как она оказалась запертой в Лувре:
– Сир, если мой настоящий отец нашелся, то самое лучшее для него – никогда со мной не встречаться… Я никогда не смогу привязаться к мужчине, который…
– Молчите, Жилет! – прервал ее Франциск. – Не произносите слов, которые нельзя будет вернуть. Они ведь могут ранить сердце вашего отца… Он ведь находится перед вами.
– Вы, сир!
В этом восклицании слышалось такое сильное удивление, ужас, отвращение, то есть те чувства, от которых не стоило ожидать какой-либо мягкости, что король обескураженно закончил:
– Я, Жилет. Что же вы не испытываете радости при виде своего отца?
– Сир! – дрожащим голосом произнесла Жилет. – Простите меня! Я привыкла мыслить свободно; мне невозможно симулировать чувства, чуждые моему сердцу…
– Вы жестоки, Жилет. Как, я сообщил вам, что являюсь вашим отцом, а вы даже руку мне не протянете!
Жилет отступила на два шага и упрямо покачала головой.
– Сир, верните мне моего отца! – сказала девушка.
– Вашего отца, несчастный ребенок!
Король сжал кулаки. Он натолкнулся на такую силу воли, какой не ожидал встретить в этой юной девушке. Он испытывал безграничное удивление ее холодностью, индифферентностью, с какой она приняла его признание… И он сказал:
– Если нет нежности, то должна появиться гордость быть королевской дочерью…
– Гордость! Ах, сир… гордиться тем, что моя мать была, несомненно, несчастной женщиной, которой королевский каприз разбил жизнь!.. Гордиться тем, что я дочь случая… Дочь короля… дочь деревенского мужлана… – то или другое может быть истиной! Гордиться тем, что мой родитель не может признаться в своем отцовстве перед всеми, что он вынужден скрывать настоящий титул своей дочери! Сир, я бедная девушка… Я страдаю в вашем Лувре! Позвольте мне уйти отсюда…