Трибуле
Шрифт:
– Добрая мама, этого хочет ваше сердце…
– Нет, нет! Так записано на твоей ладони.
– Ладно!.. Ну, мне пора идти. До скорого, мама! Деньги-то тебе нужны?
– Нет. Ты же мне дал позавчера. Этого на месяц хватит.
– Всегда берите, мама. Никогда не знаешь, что может случиться… Мне было бы очень больно, если бы вы оказались в стесненных обстоятельствах!
И он вложил пузатый кошелек в руку Джипси. Потом, сделав над собой усилие, Лантене склонился, поцеловал старуху в щеку и ушел, бормоча себе под нос:
– Бедная Джипси! Что же у меня
Джипси смотрела вслед уходящему сыну. Странное дело… Взгляд, которым она провожала Лантене, полностью повторял тот, которым она встречала графа де Монклара!
А тем временем главный прево, продолжавший свой путь, выехал из города. Лошадь шла рысью, и через несколько минут граф прибыл к виселице Монфокон.
Стражники, которых он оставил у железной двери, все еще находились на посту.
– Как тот парень? – спросил Монклар.
– Монсеньор, он не шевелится. Его не слышно.
– Может быть, он уже задохнулся?
– Весьма возможно, монсеньор.
– Для большей безопасности откроем дверь только через несколько дней, как я уже говорил… Вас скоро сменят… Сторожите как следует!
– Будьте спокойны, монсеньор! Негодяю надо превратиться в крота, чтобы выйти оттуда…
Главный прево еще раз внимательно осмотрел железную дверь, за которой происходила ужасная драма; там, в замкнутом пространстве со спертым воздухом, среди скелетов агонизировал человек… Потом, отдав последние распоряжения, граф де Монклар отпустил поводья и отправился в обратный путь, в Париж. Полчаса спустя он спешился во дворе своего особняка на улице Сент-Антуан, напротив Бастилии.
Граф поднялся в свои покои.
Он открыл комнату с поблекшей драпировкой и запыленной мебелью. На одной из стен комнаты находилась картина большого размера. На ней была изображена молодая, ослепительно красивая женщина. У колен красавицы стоял малыш со свежим розовым лицом. На вид ребенку было четыре-пять лет. Малыш довольно улыбался.
Граф де Монклар остановился перед картиной. Его натянутое лицо разгладилось, смягчилось, в угрюмых глазах, кажется, затеплилась жизнь…
Он опустился на колени. Руки его протянулись к картине, и сдавленные рыдания всколыхнули его грудь.
Х. Мадлен Феррон
Перед тем как вернуться в Лувр, гле мы снова встретимся с Жилет, в Лувр, где король встречается с Игнасио Лойолой, необходимо рассказать, что случилось с двумя персонажами, дела и поступки которых нам не безразличны.
Мы расскажем о Ферроне и его жене Мадлен.
Феррон вошел в Париж на рассвете через ворота Монмартр, после того как расстался со своим мрачным помощником и целую ночь блуждал наугад в рощицах, раскинувшихся между городской стеной и деревушкой Монмартр. Феррон казался очень спокойным.
Ужасная ночная казнь успокоила его гнев.
Он пересек Париж медленным, беззаботным шагом добропорядочного буржуа, совершающего свою утреннюю прогулку. Он шел без какой-либо определенной цели, не выбирая направления.
Внезапно
В пасмурном печальном свете утра дом этот показался Феррону жалким и зловещим.
Дверь дома все еще была открыта. Машинально, даже не подумав закрыть за собой дверь, Феррон вошел в дом. Он сразу же прошел по комнатам сначала первого, а потом и второго этажа.
Что за странная прихоть толкнула его на этот визит? Какое болезненное любопытство?.. Ясно, что Феррон, раз войдя в это жилище, ни за что на свете не отказался бы еще больше усилить свою боль обнаруженными здесь доказательствами измены.
Он осматривал дом с показным спокойствием, обошел шикарно обставленную столовую, украшенную резными поставцами, покачал головой, рассматривая золоченый серебряный сервиз с гравированной заглавной буквой «Ф».
– Франциск! – догадался он.
И в то же мгновение подумал: «Но могло бы означать и Феррон!»
Тем самым даже в такой момент, даже после казни, даже после всего того, что он видел, обманутый муж неосознанно искал доказательства возможной невиновности жены…
Он продолжил свои поиски в большом кабинете, где был устроен фонтан: сложный туалетный прибор, в котором главную роль играла вода – в противоположность обычаям той эпохи. Там доказательства измены были очевидны.
Он поднялся наверх, вошел в спальню, как он это сделал ночью: осторожно, не делая шума.
В этой комнате ничего не изменилось.
Феррон вспомнил, как он склонился над потерявшей сознание женой. Он восстановил всю сцену.
– Вот, – процедил он сквозь зубы, – когда я вошел, она заканчивала одеваться… Она стояла перед этим зеркалом… Так… руки у нее были подняты к голове, она приводила в порядок прическу…
Несчастный муж, вспоминая это, сам остановился перед зеркалом; он даже попробовал повторить жесты жены.
– Да, да, – продолжал он, – бесстыдница наводила красоту перед этим зеркалом, в то время как я… Ах, подлая! Но когда я вошел… какой ужас отобразился на ее лице! Как она должна была переживать, когда увидела в зеркале, как открывается дверь и появляюсь я… О! – внезапно пробормотал он, бросив испуганный взгляд в зеркало… – Кажется, я схожу с ума!.. Вот открывается дверь… Как и у нее!.. Кто это там?.. Кто вошел?.. Женщина!.. Какой ужас!… Это Мадлен!.. Это ее призрак!
– Добрый день, месье Феррон! – послышался спокойный голос.
Поскольку дверь оставалась открытой, Мадлен смогла войти так же свободно, как это сделал прошлым вечером ее муж. Она на какое-то мгновение задержалась в дверях. Как и Феррон, она закрыла в конце концов входную дверь и спокойно пошла дальше.
Феррона охватила дрожь, волосы на голове встали дыбом, он онемел от ужаса. Он находился на последней стадии страха.
– Добрый день, месье Феррон! – повторила Мадлен.
И она кончиком пальца коснулась плеча мужа. Он резво подпрыгнул в пароксизме суеверного страха и забормотал: