Три грани рока
Шрифт:
Торстен работал как заведенный, а в его голове билась только одна мысль: — Это моя вина! Моя и никого больше! Я не тронул ту девушку. Она хотела облить кипятком меня, но не повезло октату! Он сейчас лежит в страшных ожогах из-за моей глупости и мягкосердечности! Расчувствовался, скаренный баран, пожалел дикарку! Если бы не командир, сейчас бы был на его месте. И поделом! На войне нет места жалости!
Наскоро соорудив носилки и перевязав раненых, которых помимо октата было еще трое, тавт с максимально доступной скоростью направился прочь от деревни дикарей, шумящей, словно рассерженный улей. Тело единственного погибшего бойца пришлось оставить. Все понимали, что если
Привал был объявлен только тогда, когда все солдаты уже окончательно выбились из сил. Вдобавок ко всему, последнюю пару часов пришлось на себе волочь и обессилевших пленников. Взявший на себя командование ветеран выставил часовых и, как и все, в изнеможении растянулся на земле. Один лишь неугомонный Кель нашел в себе силы встать и внимательно рассмотреть тех, ради кого они все рисковали своей шкурой. Вскоре он вернулся и поделился своим впечатлением с Торстеном:
— Хоть убей, не пойму, чего в них такого. Бывших пленников трое. Один мужик и две бабы. На аристократов не похожи, хотя они сейчас в таком виде, что вообще на людей мало похожи. Ладно, вернемся в лагерь, наверняка узнаем, ради кого мы себя под стрелы подставляли.
В этот момент раздался громкий крик одного из часовых, тут же перешедший в хрип. Все бойцы тавта разом вскочили, готовясь к отражению атаки. Но секунда шла за секундой, а вокруг по-прежнему царила пугающая тишина. Какая-то из освобожденных девушек судорожно всхлипнула, но тут же зажала себе рот ладонью. Наконец послышались чьи-то торопливые шаги. Солдаты напряглись, но это оказался всего лишь один из часовых, спешащий на соединение с тавтом в страхе разделить судьбу того пехотинца, чей предсмертный крик всех переполошил.
Командовавший отрядом ветеран напряженно вглядывался в окрестности и стискивал рукоять меча. Он колебался, не зная, что предпринять. Но секунды таяли, и временный командир наконец решился, приказав четверым пехотинцам выдвигаться к тому месту, где располагалась позиция погибшего часового. В их число попали Торстен и Кель.
Солдаты двигались медленно и осторожно. Кель, сжимающий в руках арбалет, шел сразу за Торстеном, который прикрывался щитом и защищал друга собой. Вскоре они увидели распростершегося на камнях в луже собственной крови пехотинца. Рядом валялся разряженный арбалет. Солдаты замерли на месте, пристально оглядывая окрестности, но не увидели и намека на опасность. Наконец они двинулись дальше, каждую секунду ожидая нападения, но им позволили беспрепятственно дойти до тела товарища. Из груди мертвого пехотинца торчало древко длинной стрелы с черным оперением.
Императорские солдаты замерли в нерешительности, ведь им никто толком не объяснил задачу. Оставлять мертвого товарища лежать здесь не хотелось, но и хоронить его было слишком опасно. Стоять на том самом месте, где несколько минут назад был застрелен императорский солдат, было крайне неуютно, и, поколебавшись, они начали отходить, так и не решившись забрать тело. Повернуться к ставшим разом таким враждебным скалам они боялись, поэтому медленно пятились назад. Торстену казалось, что его неотступно сверлит холодный и беспощадный взгляд, тщательно примеряющийся, куда послать смертельную стрелу.
Под ногой Келя хрустнула сухая ветка, и все разом вздрогнули. Один из солдат тихо выругался, а Торстен судорожно сглотнул, жалея, что не может вытереть выступившую на лбе холодную испарину.
— Проклятье, мы так сами со страха помрем, не надо будет и стрелы на нас тратить, — нервно хохотнул Кель, пытаясь хотя бы голосом разогнать наваждение. Императорские пехотинцы, привыкшие смотреть смерти в глаза, чувствовали себя не в своей тарелке, так как не видели врага,
Наконец четверо солдат дошли до остального тавта. Увидев, что за время их отсутствия ничего не изменилось, Торстен с облегчением выдохнул. Ему в последний момент почему-то показалось, что они найдут лишь тела своих товарищей, после чего придет и их черед.
Бойцы наскоро доложили об увиденном, заставив временного командира крепко задуматься.
— Думаю, это погоня из той деревни, где мы славно повеселились, освобождая пленников. Но бойцов у них немного, и они не решаются напасть на нас открыто. Думаю, горцев не больше десятка, а в лучшем случае этот ублюдок один. Так что нужно просто усилить бдительность, — ветеран чеканил слова, стараясь вселить в солдат уверенность, которой и сам не ощущал.
Закончив привал, тавт двинулся дальше, стараясь поддерживать максимально возможную скорость передвижения. Поначалу каждый боец внимательно вглядывался в окрестности, но через несколько часов усталость начала брать свое, и все больше пар глаз смотрело исключительно себе под ноги. И в этот момент преследователи напомнили о себе.
Никто ничего не заметил, просто внезапно пронзительно вскрикнул один из замыкающих бойцов и упал лицом вперед, а в его спине торчало древко с черным оперением. Практически в тот же миг еще одна стрела чиркнула по шлему шедшего рядом с ним солдата. Торстен мгновенно сообразил, откуда примерно прилетели смертоносные посланцы, и ринулся в том направлении. За ним последовало еще несколько пехотинцев. Но бежать в доспехах со щитом в руках занятие не из простых, и вскоре они были вынуждены остановиться, так и не увидев нападавших. Когда бойцы вернулись к остальной части тавта, там уже успели наскоро перевязать раненного в спину солдата и соорудить для него еще одни носилки. Но всем было понятно, что без адепта-лекаря у него почти нет шансов выжить.
На ночной привал императорские пехотинцы устраивались с изрядной опаской. Местом была выбрана находящаяся чуть в стороне от тропы небольшая поляна, с другой стороны от которой начинался лес. Дежурить решено было сразу по шестеро человек, которые должны были расположиться попарно. Как-то тихо и незаметно умер один из раненных еще в деревне бойцов, и его, воспользовавшись длительной остановкой, похоронили, вырыв настоящую могилу.
Торстену и Келю как вполне слаженной паре бойцов доверили караулить вместе. Им досталось считающееся самым неудобным время — два предрассветных часа, когда сон наиболее сладок. Их разбудили отдежурившие свое солдаты, и друзья, зябко ежась, стали устраиваться на своей позиции. Стоять никто из караульных не рисковал, опасаясь, что из ночной темноты прилетит стрела, разом оборвав жизнь забывшему об осторожности бойцу. А лежа не давать себе заснуть было очень сложно.
В ночной тишине раздался слабый стон — это ворочался в горячке раненный днем в спину пехотинец. Торстен в который уже раз широко зевнул, стараясь при этом не издать ни звука. Веки так и норовили предательски сомкнуться, но пока ему удавалось выигрывать схватку со сном. Внезапно его чуткий слух уловил тихий треск со стороны леса. Разом подобравшись, норд вглядывался в темноту, но кроме смутно различимых силуэтов деревьев ничего не видел.
А вот Кель оказался куда более внимательным и через некоторое время уловил едва заметное движение. Ни секунды не раздумывая, он разрядил свой арбалет в замеченный им силуэт. Ночную тишину разорвал громкий стон, и Торстен, словно подброшенный невидимой пружиной, ринулся в направлении этого звука. Через несколько секунд норд налетел на одного из подкрадывающихся к лагерю. Горец отбросил бесполезный лук, наложить стрелу на тетиву которого он так и не успел, и выхватил тяжелую саблю.