Томирис
Шрифт:
Обычно он шел, вперив свой безумный взор вдаль, не отвечая на приветствия встречных, но иногда, словно очнувшись, он останавливал кого-нибудь из них и таинственным шепотом говорил:
— Он спрятал ее... спрятал... А я найду! Найду! Найду! Найду! Хи-хи-хи... — Хихикал он хрипло, зловеще.
В другой раз он становился на колени и, рыдая, вымаливал:
— Отдай мою дочь! Отдай! Скажи мне, где она!
Его никто не трогал и не обижал. Даже мальчишки, которым неведомо чувство сострадания к убогим, юродивым. Потому что, когда они, по своему обыкновению дразнить увечных и слабоумных, стали приставать и к Фарзану, обычно очень чадолюбивые отцы-кочевники так жестоко всыпали своим чадам, что юные сорванцы больше и не пытались
Когда Фарзан незванно заявлялся в жилище какого-нибудь массагета, то хозяева принимали его радушно, усаживая на самое почетное место. Но он сразу же покидал это место и примащивался где-то у порога и ел все, что ему подавали, жадно, неряшливо, помногу, утратив, как это бывает у умалишенных, чувство сытости. Опустошив все блюда, Фарзан, так же внезапно и даже не попрощавшись, исчезал.
И снова брел по бескрайней степи одинокий путник.
Спаргапис при всем своем самообладании был просто поражен неожиданным появлением Фарзана. Как всегда прекрасно осведомленный о том, что делается в массагетских кочевьях, он, конечно, знал о бродячей жизни своего невольного тестя, но никогда и, не предполагал, что пути-дороги заведут этого сумасшедшего сюда, к хаомоваргам. О Скилуре, находившемся у Спаргаписа, и говорить нечего, он буквально обомлел при виде своего отца. Самые разнообразные чувства причудливо сплелись в его душе: удивление, страхи, радость. Фарзан, словно не замечая, а может быть, и на самом деле не видя сына, молча смотрел на Спаргаписа. Спаргапис был, как известно, далеко не робкого десятка, но от пристального взгляда безумных глаз у него мороз пошел по коже. Даже самый мужественный человек при встрече с сумасшедшим чувствует себя не в себе.
Фарзан хрипло спросил:
— Где дочь?
Спаргапис машинально кивнул на подвешенную к потолку люльку, в которой спала Томирис. Когда Фарзан подошел к люльке, встревоженный Спаргапис невольно привстал с места, но тесть долго и внимательно всматривался в дитя, а затем сказал:
— Это не моя дочь. Где ты спрятал мою дочь?
Скилур самоотверженно ухаживал за отцом, который третировал его, плевал ему в лицо. Сын мужественно переносил все обиды. Так Спаргапис, Скилур и Фарзан жили втроем в тревожной гнетущей обстановке.
Спаргапис все же сурово спросил у верного Сохбора, почему без предупреждения пропустили старика к нему и взыскал ли он с разгильдяев из личной охраны. Сохбор лишь виновато развел руками: не осмелились, да и не хотели ни хаомоварги, а тем более массагеты применить насилие к вождю абиев, да еще и тронутому умом, поэтому Фарзан беспрепятственно прошел к Спаргапису.
Однажды Спаргапис проснулся в тревоге (он эти дни вообще спал вполглаза), и не напрасно — он увидел склонившегося над люлькой со спящей Томирис старика-тестя. Фарзан смотрел на ребенка страшными глазами. Спаргапис схватился за акинак. Старик вдруг вскинул руки со сжатыми кулаками и завопил:
— Будь ты проклята, погубительница моей дочери! Да не будет тебе счастья в жизни!
После жуткой ночи Спаргапис уже не мог терпеть в своем оме Фарзана, от которого исходила такая опасность его боговоримой дочери. Одна только мысль, что с дочерью может -нибудь случиться, приводила его в трепет. Спаргапис, попавший без всяких колебаний на смерть тысячи людей, терялся и бледнел, стоило Томирис хотя бы кашлянуть. — Я убью его, если он еще раз подойдет к моей дочери! — сказал он прямо Скилуру. — И пусть в степи говорят обо мне, что я отцеубийца — мне все равно. Жизнь без Томирис будет для меня конченой. Лучше увези его — видеть его не могу! Скилур стал собираться в дорогу. Фарзан безропотно подчинился. Он вообще переменился после той ужасной ночи, словно со страшными проклятиями ребенку, выплеснул из себя все
Когда Скилур с Фарзаном уехали, Спаргапис наконец-то вздохнул свободно.
Родовые старейшины племени абиев с показным почетом встретили Фарзана и с вежливым равнодушием — Скилура. Этим они старались подчеркнуть, что прежние условия остаются в силе и Скияур не является законным наследником своего отца, и его присутствие терпимо, поскольку он приехал с вождем племени. Но Скилура такое отношение мало занимало, все его внимание было уделено отцу. Он нянчился с ним, как с малым ребенком, продолжая кормить его с рук, убирая за ним и ухаживая. Такая самоотверженность понравилась рядовым членам племени абиев. Их отношение к Скилуру стало более сердечным.
А Фарзая все более и более превращался в живой труп.
Едва Томирис встала на ножки, Спаргапис вновь появился в кочевой степи. Как и следовало ожидать, великаны-аланы одолели-таки храбрых и многочисленных тохаров, а Спаргапис, верный своему принципу — бить по слабейшему — обрушился на тохаров, завершая их полный разгром.
В самый разгар веселья, когда могучий Батразд громоподобным хохотом встречал хвастливые рассказы своих воинов, без зазрения совести преувеличивающих свои подвиги, появился Спаргапис с малой свитой. Батразд был сильно изумлен: "Вотон, неуловимый хитрец, сам, как глупыйбаран, попался в руки!!!"
Аланы настороженно глядели на нахального пришельца и все оглядывались на своего вождя, ожидая приказ: "Схватить! Изрубить на мелкие кусочки" Теперь вся степь знала, что после победы над тохарами Батразду осталось сделать только полшага, чтобы взойти на сакский престол. А этим маленьким препятствием, этим "полушагом" являлся... Спаргапис! Что бы там ни говорили о нем, ни ведь в его жилах теяет благородная кровь царского рода, его деда — Ишпакая, избранного всеми сакскими племенами на царский трон; в права этого ничтожного "царька"— Спаргаписа и были главным препятствием для Батразда.
Страсти клокотали в груди вождя аланов, ум за разум заходил от роя сумбурных мыслей:" Вот он — вожделенный миг! Сам пришел! Вонзить в грудь этому ничтожному и проклятому сопернику акинак, и... Я ЦАРЬ!!!"
— Я пришел к вам в гости, аланы!— негромко сказал Спаргапис, но эти слова прогремели как гром.
Разом отдернулись руки аланов от рукояток ножей и акинаков, как от раскаленных. До сознания Батразда не сразу дошли сквозь туман мыслей слова Спаргаписа, а когда дошли. Он понял, что не может сейчас убить этого выродка. Если он сделает это, то никогда ему не бывать царем кочевников, а может быть, и вождем аланов. Он откинулся назад и, с трудом сдерживая свои истинные чувства, глухим от ярости голосом сказал:
— Ты наш гость, славный Спаргапис. Проходи на почетное место,— и, не удержавшись, не без яда добавил: — Это ничего, что ты пришел на пир без подарка, сам твой приход дар для нас.
— Смешно было бы мне состязатьсяс тобой в богатстве, высокородный Батразд. Ты несметно богат, а я беден. Но я пришел не с пустыми руками, — прими мой дар, вождь аланов!
С этими словами Спаргапис развернул большой платок и, взяв за волосы, бросил к. ногам Батразда отрубленную голову. Аланы не смогли сдержать радости — ведь к ногам их вождя упала голова Сармака — знаменитого богатыря тохаров, которого не смог одолеть в поединке сам Батразд, и, когда стихия боя разметала противников в разные стороны, вождь аланов явно не искал больше встречи со своим поединщиком.