Томирис
Шрифт:
Оставшись наедине с Зариной, Спаргапис раздел ее донага. Он увешивал ее ожерельями, в уши вдевал золотые с изумрудами серьги, нанизывал на каждый палец ее руки кольца, надевал браслеты, затем опустился перед ней на колени,и,поставив ее изящную ножку на свое колено и целуя каждый пальчик, он надевал на них драгоценные колечки... Зарина была изукрашена драгоценностями, как идол в индийском храме, и счастлива безмерно, а Спаргапис благодарно целовал ее живот, пупок...
В юрту ворвался неожиданно и незванно кочевник — весь пропахший бараньим салом. Даже не взглянув на прекрасную
— Царь! В двух переходах отсюда — абии. Стражу не выставили.
Спаргапис вскочил с колен. Он стал молча срывать с жены драгоценности... Сорвал, обрывая мочку, золотую с изумрудом серьгу и, собрав все в пригоршню, бросил к ногам вестника.
— За весть, — коротко сказал он, и голос его загремел. — На коней, мои воины! На коней!
Когда стих топот копыт, обнаженная Зарина стыдливо прикрылась первым попавшимся ей под руку покрывалом, опустилась на колени и горько зарыдала. А с разорванной ушной мочки на обнаженную грудь капала алая кровь.
Кочевая степь полыхала пожаром междоусобиц. До глубокой осени продолжалась отчаянная борьба Спаргаписа с Фарзаном. Спаргапис держал абиев в постоянном напряжении, изматывал их непрерывными налетами с самых неожиданных сторон, но силы были неравными — боевая дружина абиев в пять раз превосходила дружину дерзкого претендента на царский престол. Кроме того, у Фарзана были крепкий тыл, прочное хозяйство, опорные укрепления. И хотя удача была почти постоянно на стороне Спаргаписа, бесконечные скитания, тревожные ожидания, жизнь впроголодь делали своё дело, и неустойчивое воинство Спаргаписа таяло быстрее, чем ему хотелось бы.
Фарзан, проклявший страшными проклятиями и непрошеного "зятя", и родного сына Скилура (дочь он не проклял, напротив, сам клял себя за то, что позорно сбежав, оставил свою горлинку в лапах злодея), несмотря на огромный урон, гибель скота, разор хозяйства, упрямо гонялся за неуловимым врагом и в конце концов: настиг его.
Бой был кровопролитным и безнадежным. Спаргапис проигрывал. Редели его и без того малочисленные дружины, и пора было убираться прочь подобру-поздорову.
Верный Сохбор уже кричал:
— Окружайте царя! Полягте, но сохраните царя!
Верные телохранители самоотверженно рванулись в самую гущу сечи, где сражался, Спаргапис, и прикрыли его. Благоразумие подсказывало Сларгапису — бежать! Но вдруг оа увидел, как юный воин из его охраны, окруженный врагами, вяло отбивается от них. Было ясно, что песня его спета.
Спаргапис вздыбил утомленного коня, и резким ударом послал его в самое пекло сражения. Ловко отбиваясь от врагов, он оказался рядом с юношей и, прикрыв его своим щитом, принял удар. Только чудом можно было объяснить удачу этого удачливейшего человека — отряд Спаргаписа спасся!
Оторвавшись от не менее утомленного противника, Спаргапис поручил спасенного им юношу воинам, понимавшим толк в воинском знахарстве, бросился на землю и, пробормотав приказание Сохбору: "Выставь караулы!" — тут же уснул молодецким сном, вызывая восхищение даже бывалых джигитов своим самообладанием.
Под
— Сохбор, — грозно воззвал царь,— как это произошло?
Расстроенный Сохбор ответил не сразу. Он сбил плеткой пыль с сапег, а потом со вздохом сказал: — Проспали, царь. Слишком утомились...
— Кто??!!
— Мальчишка. Моя вина — внял его просьбе... Уж так его глаза блестели от радости...
— Жакой-такой радости, Сохбор? Ты что, хаома накурился? Какой еще радости, когда плакать скорее надо!
— Ведь чудом уцелел молокосос, вот и радовался. Ты же сам его спас!
Спаргапис задумался. Встряхнул головой, словно отгоняя от себя мысли.
— Позвать его!
Когда юношу привели, тот, с радостным восторгом взирая на Спаргаписа, благодарно припал к его ногам. Спаргапис недовольно поморщился.
— Встань, сынок! Негоже воину валяться в ногах, подобно придворному сановнику или рабу.
Юноша вскочил на ноги, но взгляд его продолжал источать благодарность и восхищение.
— Что ж это ты? Проспал?
— Задремал, великий царь. Не знаю, как и сон сморил...
— Жаль, очень жаль. Ты мне нравишься, сынок. Но есть нечто, что выше и сильнее моих чувств, — это воинский долг. Ты нарушил его, и уже не в моей воле спасти тебя от справедливой кары. Умри же с миром, сынок!
Спаргапис тяжело вздохнул, махнул рукой и отвернулся. Стоящий позади юноши рослый кочевник наотмашь рубанул акинаком... Отделенная от туловища голова отлетела в сторону и упала вверх лицом. На лице еще не успело исчезнуть выражение радости и благоговения...
После последнего неудачного столкновения с абиями Спаргапис решил хотя бы на время больше не искушать своей судьбы и, распустив дружину, с Зариной и самыми близкими друзьями ушел к родственным сакским племенам хаомовар-гов. Оказывая радушие Спаргапису, несчастные хаомоварги и не подозревали, какого коварного врага они пригревают на своей груди. Что именно этот приветливый и обольстительно обаятельный гость отплатит им черной неблагодарностью и нанесет такой удар, от которого они уже не сумеют оправиться. Но это произойдет много лет спустя, а пока скорее по привычке, чем с умыслом, он зорким глазом воина примечал все: количество войска, крепость укреплений, качество вооружения и так далее. В данное время Спаргапис отмечал все это скорее всего с мыслью, насколько сильны его хозяева, чтобы обеспечить его безопасность, так как решил здесь дожидаться родов жены, не желая подвергать ее превратностям своей разбойничьей жизни. А заодно в тихой мирной обстановке спокойно наблюдать за кровавой междоусобицей среди массагетских племен, к возникновению которой он приложил немало усилий. И несмотря на радость предвкушения отцовства, результат междоусобиц для него был важнее. Потому что самой заветной целью его жизни было стать царем именно этих бьющихся сейчас насмерть беспокойных кочевников…