Тиран
Шрифт:
Он обратился к тому, кто походил на главнокомандующего.
— Я Лептин, брат Дионисия, владыки Сиракуз и вашего союзника, я прошу тебя прекратить битву. Ты уже победил, — сказал он. — Позволь мне уговорить этих людей сдаться.
— Нет, — ответил вождь. — Мы давно ведем войну с ними, они заняли наши территории без какого-либо на то права. Мы хотим, чтобы они исчезли совсем, мы должны истребить их.
— Ты получишь гораздо больше пользы, если ты их пощадишь. Я намерен выкупить их по одному. Даю тебе… двадцать драхм серебром за каждого, хорошо? Тридцать… мину, вот, я дам тебе мину
В это мгновение к нему подошел помощник и, услышав эти слова, схватил его за плечо:
— Гегемон, ты знаешь, во что это тебе обойдется? По меньшей мере сто пятьдесят талантов — а это больше половины всего, что у нас есть на борту. А ведь деньги нужны нам, чтобы покрывать военные расходы…
— Это и есть военные расходы, — возразил Лептин, потом обернулся к переводчику и спросил: — Проклятие, ты собираешься выяснить у этого козла, намерен ли он принять мое предложение?
Тот перевел, и вождь важно кивнул, с достоинством, словно делал великое одолжение.
— Наконец-то! — воскликнул Лептин. — А теперь скажи ему, что мне нужно добраться до тех людей на холме.
Вождь прокричал что-то, и луканское войско прекратило бой, а потом стало отступать. Наконец оно расступилось, чтобы пропустить сиракузского наварха, который стал медленно подниматься по склону — до тех пор, пока не обнаружил прямо перед собой четыре тысячи фурийских воинов, обессиленных тяжким боем, раненых, тяжело дышащих, страдающих от жажды, покрытых кровавым потом, — они пораженно и безмолвно смотрели на него. Лишь оглушительный стрекот цикад раздавался в это мгновение над выжженным солнцем холмом.
Лептин заговорил так:
— Я — верховный наварх сиракузского флота, я ваш враг, но до сих пор я не знал, что этим варварам приказано истребить вас всех до единого. Катастрофа уже произошла, ужасное кровопролитие свершилось. Но хотя я ваш враг, я все же грек, мы с вами говорим на одном языке и почитаем одних и тех же богов, посему я сделаю все возможное, чтобы вас спасти. Я предложил выкуп за ваши жизни и, если вы сдадитесь, даю вам слово: вам не причинят никакого вреда, и вы вернетесь к ожидающим вас семьям. Ваших товарищей, пытавшихся спастись вплавь, думая, что перед ними регийский флот, мы подобрали и позаботились о них, они отправятся в свой город вместе с вами.
Люди глядели на него пораженно, не зная, что и думать. Некоторые выкрикивали отдельные фразы, не будучи в силах рассуждать здраво, иные падали на колени, прочие начинали навзрыд плакать.
— Бросайте оружие и следуйте за мной, — приказал Лептин. — Вам не причинят никакого вреда. Если кто-нибудь нападет на вас, я лично отдам приказ своим войскам защищать вас.
При этих словах воины, находившиеся на холме, один за другим, начиная с самых пожилых, стали бросать на землю мечи и щиты, а потом отправились вслед за Лептином, пройдя мимо рядов вооруженных варваров, все еще охваченных жаждой битвы.
Они двигались молча, пристально глядя в пустоту, и так добрались до берега и упали там на песок.
Вождь лукан велел пересчитать их всех, потом поднялся на корабли, чтобы там сосчитать остальных, и назвал Лептину сумму.
Тот глазом не моргнув выплатил сто семьдесят талантов
На закате он вернулся на «Бувариду» и велел двигаться на юг, в направлении Мессины, где ждал его Дионисий и, быть может, самое тяжелое в его жизни дело.
Дионисию уже все доложили, он принял брата в мессинском лагере, стоя к нему спиной.
— Я знаю, что ты думаешь… — начал Лептин, — но тебе следовало быть там; ты не видел этой резни, этой горы трупов, разодранных на части, разрубленных на куски, крови, окрасившей землю и море…
— Я что, мало наблюдал резни? — огрызнулся Дионисий, резко оборачиваясь. — Всю жизнь я сражаюсь. И ты тоже, ради Зевса! Не говори мне, что ты видел кровь впервые.
— Но они же греки, проклятие! Греков истребляли варвары, действовавшие от нашего имени. Ты говорил мне о соглашении с луканами, о стратегической поддержке, о всякого рода вылазках, но ты не сообщил мне, что предоставил им свободу уничтожить целый город!
— Хватит! — заорал Дионисий еще громче. — Хватит, я сказал! Ты совершил серьезнейший акт неповиновения. Ты подписал мир, противоречащий моим политическим планам и военной стратегии. Ты растратил огромную сумму денег, приготовленную на нужды ведения этой кампании. Ты понимаешь, что это значит? Государственная измена, неподчинение, сговор с врагом на поле боя!
Лептин склонил голову, словно раздавленный столь жесткой реакцией брата, как будто не предвидел ее. Когда он поднял глаза, встретился с ним взглядом и увидел перед собой налитые кровью белки, покрасневшее от гнева лицо, вздувшиеся вены на шее тирана, выкрикивавшего обвинения и ругательства, ему показалось, что перед ним стоит кто-то чужой, жестокий и бесчеловечный. Он дождался, пока Дионисий закончит свою речь, и, пока тот переводил дух, запыхавшись вследствие этой неподконтрольной вспышки гнева, ответил так:
— Я все это знаю и готов принять на себя последствия. Но сначала я хочу сказать тебе вот что: увидев весь этот ужас, я вдруг вспомнил, что такое греческий полис, а ведь я уже и забыл об этом. Я не говорю о Сиракузах, Селинунте или Катании, о друзьях и врагах, я говорю о любом городе, жители которого происходят от несчастных, вынужденных много лет назад покинуть родину и искать счастья за морем. Они прибыли сюда, не имея ничего, кроме собственных жизней и надежд. И не для того, чтобы создавать империи, а лишь некое подобие прародины — город с портом, чтобы вести торговлю, с холмом, где можно почитать богов, полями, чтобы сеять пшеницу, и оливковыми рощами. Лишь небольшое количество из этих городов обрели будущее, многим не суждено было родиться, лишь некоторые из переселенцев достигли своей цели, а огромное их число погибло на дне морском, и тела их съели рыбы. Верно, мы много раз вели бесполезные войны из глупого соперничества, но я больше не позволю дикарям уничтожить греческий город по моей вине. Я сделал то, что сделал, потому что посчитал это правильным.