Тиран
Шрифт:
Филиста поселили в домике недалеко от побережья, в сиракузском квартале. Охрану к нему не приставили, но он был уверен, что кругом полно шпионов и осведомителей и за каждым его движением пристально наблюдают.
В первое время ему приходилось очень трудно, поскольку Адрия по большей части была застроена хижинами из стволов деревьев и соломы и полностью лишена тех черт, что делают столь привлекательными греческие города. Ни театра, ни библиотеки, ни школы, ни портиков, ни фонтанов, никаких памятников. Даже храмы выглядели жалкими и голыми и не слишком отличались от прочих хижин — почва тут была мягкой и вязкой, она не выдерживала веса каменных строений.
С наступлением зимы положение стало еще хуже,
Сам унылый город, неуверенность в завтрашнем дне и полное отсутствие сведений о судьбе Лептина повергли Филиста в состояние глубокой подавленности. Он часами бродил по берегу моря, слушал печальные крики чаек и злился на одиночество и на жалкое положение, в каком оказался. Иной раз он подумывал о том, чтобы попросить прощения у Дионисия, умолить прежнего друга забрать его из этого ужасного места на краю света, но потом находил в себе силы сопротивляться, стиснув зубы. Он рассуждал, что мудрый не прогибается перед властью и в силе своего разума должен найти источник собственной независимости и достоинства. Таким образом ему удалось, пережить самое суровое время — зиму, — а с наступлением весны он начал находить для себя в местности, в которой жил, некоторые приятные черты. Он принялся бродить по окрестностям — никто ему в том не препятствовал, — и вдруг осознал, что Дионисий не заключил его в настоящую тюрьму. Он приговорил его к горькому изгнанию, но оставил ему некоторую свободу передвижения.
Этот край очень сильно отличался от Сицилии: низины и равнины, много лесов и воды. Филист заметил, что в лагуну заходили многочисленные корабли — в основном с востока, но и с запада тоже. Он обратил внимание на большую реку, называемую местными жителями Паду-сом, — для греков это был легендарный Эридиан.
С течением времени к нему стали поступать известия: друзья из Братства не забыли о нем и умудрялись передавать ему послания, исключительно устные.
Таким образом он узнал, что Лептина не убили, а отвезли на островок у иллирийского побережья под названием Лиссос, где Дионисий учредил еще одну колонию.
В начале следующего лета в Адрию вернулся Сосибий, купец, привезший Филиста в изгнание, и сообщил ему другие новости:
— Наше участие в Олимпийских играх окончилось полным провалом. Сиракузский шатер был слишком богатым, слишком роскошным: золоченые опоры, сама ткань — пурпур, веревки из египетского льна, — и это оскорбило чувствительных к таким вещам греков.
Филист, принимавший его у себя дома, помог ему устроиться поудобнее и спросил:
— Неужели никто не мог дать ему верного совета? Греки из метрополии высокомерны, они считают себя почти что богами. А об афинянах и говорить нечего. Они любят красоту, но в сочетании с простотой. Ради Зевса, неужели никто не читал Фукидида? Любые чрезмерности кажутся им проявлением варварства.
— Это еще не все, — продолжил Сосибий. — С литературными состязаниями дело обстояло не лучше. Полагаю, Дионисий пожелал участвовать в них, чтобы произвести на всех впечатление человека утонченного и чувствительного. Один из лучших актеров, какого он только смог найти, прочитал его стихотворения, но их освистали и осмеяли — говорят, по причине их низкого качества.
Филист невольно испытал удовлетворение, услышав об этом.
— Если бы я был рядом с ним, — сказал он, — этого бы не случилось. Я посоветовал бы ему не участвовать в состязании или же заказал бы стихи хорошему поэту. К сожалению, сейчас он окружает себя лишь льстецами, которые наверняка нахваливали ему его творения, и он, видимо, поверил им.
— Что-то в этом роде, — подтвердил его собеседник.
— А спортивные состязания?
Сосибий фыркнул:
— Катастрофа…
— Он… погиб? — спросил Филист.
Сосибий кивнул.
И Филист заплакал: он потерял последнего из друзей, пережившего золотые годы восхождения Дионисия, в глубине души всегда хранившего ему верность — до самого конца.
— Когда ты едешь обратно? — поинтересовался он наконец у купца.
— Через три дня, как только закончу погрузку.
— Ты сможешь передать мое послание Лептину? Он по-прежнему на Лиссосе?
Сосибий ответил уклончиво:
— Это слишком опасно. Но если я вдруг узнаю, что кто-нибудь отправляется туда, я попрошу его передать Лептину, что ты жив и находишься в добром здравии. Так пойдет?
Филист поблагодарил его:
— Я признателен тебе за это. Мы с ним большие друзья, думаю, он будет рад получить известия обо мне.
Они снова встретились через три дня, в порту. Сосибий уже одной ногой находился на борту своего корабля и тут вдруг обернулся.
— Я забыл о самом интересном, — сказал он. — Об истории с Платоном.
— С Платоном? — повторил Филист, вытаращив глаза. — Ты имеешь в виду великого философа?
— Его самого. Этой весной он посетил Италию и побывал на Сицилии, в том числе в Сиракузах. Как ты понимаешь, многие приглашали его в гости — представители высших кругов города; думаю, также и кое-кто из членов Братства. Сначала он заявил, что наши привычки к роскоши достойны сожаления: есть три раза в день, каждый день спать с женой, иметь слишком богатые дома. Не удовлетворившись этим, в одной из бесед он начал обличать пороки, — продажность и разврат, царящие в государственных учреждениях при тирании, уточнив, что, коль скоро нет способа бороться с этой чумой, иной путь состоит в том, чтобы философы обучали наследника тирана, дабы превратить и его в философа, а следовательно, сделать из него достойного правителя. Ты понимаешь? Он напрашивался в наставники к Дионисию-младшему.
— Довольно смело, — заметил Филист.
— Смело? Я бы назвал это безумием.
— Но эти двое — я имею в виду Дионисия и Платона — встречались лично?
— Вот еще. Когда Дионисию сообщили обо всех этих высказываниях, он велел капитану корабля, которому предстояло везти Платона обратно в Грецию, продать его пиратам.
— Ради Геракла! — воскликнул Филист, бледнея. — Пиратам?
— Именно. Его ученикам пришлось выкупать его на рынке в Эгине, иначе бы он сгинул бог весть где.
Филист невольно усмехнулся, вспомнив, как Дионисий сказал однажды: «Философы! Я стараюсь обходить их стороной — как собачье дерьмо на улице».
Сосибий уехал, а Филист вернулся к своим занятиям — к написанию истории Сицилии, продвигавшемуся теперь особенно тяжело по причине скудости сведений.
В течение следующего года жители Адрии, проникшиеся к нему большим уважением, поручили ему огромный труд — возглавить работы по строительству канала, который должен был соединить самый северный рукав Падуса с их лагуной, чтобы она стала еще более богатым и оживленным центром обмена и средоточием торговых путей. И Филист принялся за дело.