Теселли
Шрифт:
Сеттар накинул на плечо пустую вязаную деревенскую сумку и двинулся по узкой дорожке, ведущей к дому отца. Фикрет, опустив голову, стал взбираться на горку.
Во дворе под широким навесом сарая Рустем увидел арбу, груженную плетеными корзинами, вилами, граблями и несколькими мешками сушеных фруктов. Рядом валялись хомут и постромки. Юноша поднялся в мезонин и, раздевшись, лег рядом с Мидатом. Он уже начал было засыпать, когда донесшийся из сада хруст насторожил его. Прислушавшись, Рустем понял, что это лошадь, привязанная к
Несколько месяцев отец держал кобылку на лугу, а сегодня привел ее домой: значит, собирается в дорогу. Раньше Саледин-ага брал с собой и Фикрета. Теперь его нет. Но Рустему ничего не было сказано о том, что нужно куда-то ехать. Странно!
Шум во дворе заставил его в середине ночи снова открыть глаза. Скрипели ворота, слышались человеческие голоса. Он выглянул во двор: мать закрывала ворота, арбы под навесом уже не было.
— Мама! — крикнул Рустем. — Что случилось? Где отец?
— Уехал за горы на ярмарку.
Мать направилась в дом.
— Один уехал?
— Нет, не один.
Голова Тензиле-енге показалась в проеме лестницы у самых ног Рустема.
— С Фикретом, — прошептала она. — Фикрет будет его поджидать у табачных сараев Тарахчи-Али. А ты спи, нечего выглядывать.
Рано утром Мидат толкнул Рустема в бок:
— Арбы нет, лошади нет. Ты не знаешь, куда поехал отец?
— На ярмарку.
Мидат был обижен до слез.
— Он даже не спросил, чего мне привезти…
— Ты уже не маленький, обойдешься, — ответил Рустем и, надев чарыки, направился на чаир Джеляла.
Надсмотрщиком на плантации обычно был один из родственников хозяина. Он же и встречал рабочих. Сегодня у калитки сидел родной брат Джеляла — Абдулла.
— Куда идешь? На базар, что ли? — закричал он на Рустема. — Ты разве забыл, что на работу надо выходить с рассветом? Из заработка вычту за опоздание. Поторапливайся!
— Я пришел вовремя, — сказал Рустем и, не ускоряя шага, прошел мимо.
Батраки и батрачки, с цапками на плечах, подходившие к грядкам, показались ему сегодня особенно подавленными. Похоже, Абдулла напустился и на них.
Молодая украинка Настасья Тукаленко сидела на куче сорняка и плакала.
— Что такое? — встревожено спросил ее Рустем. — Почему вы плачете?
— Хочу на родину, а хозяин не дает заработанных денег, — ответила женщина. — Получила письмо: дом наш сгорел, сестра при смерти. Надо бы проститься с ней, а у меня денег на дорогу нет. Хозяин говорит: поедешь осенью.
— Осенью? Когда сестра уже умрет?
Сзади раздался сердитый голос Абдуллы:
— Чего стоишь как кол?! Почему не начинаешь работу?
Рустем понял, что эти слова относятся к нему, и, глядя на турка, спросил у женщины:
— Кто ему сегодня наступил на хвост? Чего он петушится?
— Не знаю, — всхлипывая, ответила Настасья. — Зверем стал.
Абдулла не расслышал слов Рустема, но по движению его губ и сердитому взгляду
— Я еще поговорю с тобой! Смотри у меня!
Юноша хотел ответить ему, но работавший рядом Сефар Газы-ага остановил его:
— Помолчи, Рустем, злых собак не перегавкаешь, только на свою голову беду накличешь. У них деньги — у них сила и права.
Люди трудились без передышки, окучивая уже начинающую распускать листья рассаду до тех пор, пока солнце не обогнуло Куш-Каю. Абдулла, злой как волк, рыскал по плантации. И только тогда, когда он ушел обедать, люди, вздохнув свободно, присели на землю передохнуть и перекусить.
Вместо Абдуллы после обеда на плантации появился сын хозяина Исмаиль, коренастый молодой человек, носивший красную феску с пышной черной кистью. Работа возобновилась. Исмаиль ничего не понимал в табачном деле, но каждый раз, как кто-нибудь разгибал усталую спину, начинал выходить из себя. Крик его не умолкал. Лишь ко времени вечерней молитвы, угомонившись, он разрешил крестьянам разойтись. Усталые, разбитые за день люди сложили свои цапки в углу сарая и разошлись по домам.
Проходя мимо Исмаиля, стоявшего у ворот и звонко щелкавшего стеком по голенищам своих до блеска начищенных сапог, Рустем попробовал попросить его за Настасью.
— Будьте великодушны к этой женщине, — сказал он, кивнув на Настасью, шедшую следом за ним. — У ее родных сгорела изба, сестра умирает. Она хочет свидеться с ней, а денег на дорогу нет.
— А тебе какое до нее дело? — огрызнулся Исмаиль. — У нее свой есть язык!
— Утром я просила Абдуллу-ага, — сказала Настасья, которая хорошо понимала их язык. — Он не пускает.
— Абдулла-ага знает, что делает! У него голова работает лучше, чем у тебя.
Рустем закипел гневом и обидой, кровь ударила ему в голову, губы задрожали.
— По-вашему, только вы, баре, умники, а мы — ваши рабы — лишены ума?
— Откуда у вас ум? — засмеялся Исмаиль, помахивая стеком. — Ты посмотри на свои штаны — весь срам наружу. Сначала прикройся! Эх ты, а еще принюхиваешься к Гуляре!
Исмаиль повернулся, показывая, что разговор окончен, но Рустем схватил его за ворот и притянул к себе.
— Не спеши! Разговор не окончен! — в бешенстве произнес он.
— А что, разве не правда, что ты заглядываешься на Гуляру? — выкрикнул Исмаиль.
— А тебе-то что?
— Не видать ее тебе как своих ушей! Понял? Да убери ты руки, жених зачумленный!
— Кто зачумленный?
— Ты, конечно. Не я же.
— Посмотри мне в глаза! Ты знаешь о том, что твой отец авантюрист, удравший из Ускудара, убил твоего деда? А ты сын этого проходимца! Насильники вы проклятые!
Рустем размахнулся и двинул мощным кулаком барича в левую скулу. Исмаиль перекувырнулся и покатился в глубокий каменный овраг, край которого был в нескольких шагах от ворот.