Теселли
Шрифт:
Сеид Джелиль и Рустем вошли в контору. Возле открытого окна стоял человек очень высокого роста, худой, с бледным маленьким лицом и, нервно покусывая губы, смотрел на рабочих, грузивших подводы. Он не слышал, как открылась дверь, и когда Сеид Джелиль поздоровался с ним, вздрогнул.
— Вот, Яков Самсонович, парень, о котором я вам говорил, — сказал Джелиль. — Полностью за него ручаюсь.
Яков Самсонович окинул Рустема с головы до ног строгим взглядом и спросил:
— Сколько тебе лет?
— Двадцать два, — ответил за него Джелиль.
— Вот что, — сказал Сандлер,
— Можете не беспокоиться, — ответил Джелиль, вежливо раскланиваясь. — Я вам очень обязан.
— Объект у нас очень важный, — продолжал Сандлер. — Мне приходится головой отвечать за каждого работника.
— О нет… — начал было Сеид Джелиль, но Сандлер повернулся к окну и крикнул:
— Находкина ко мне!
Через минуту в контору вошел коренастый человек в чистой спецовке, лет сорока; лоб и щеки его были покрыты мелкими морщинками.
— Вот этого парня, — сказал ему Сандлер, указывая на Рустема, — проводите в слесарный и вручите Андрианову, пусть поучит его. И вы присматривайте. Чтобы он меньше шатался без дела. Поняли?
— Понял, Яков Самсонович! — ответил Находкин и, сделав знак Рустему, вышел. Рустем пошел за ним. Вскоре поднялся и Сеид Джелиль.
— Благодарю вас, Яков Самсонович! — сказал он, прощаясь. — Не забудьте в будущее воскресенье заглянуть ко мне. Время летнее. Я получаю из Гавра чудесные вишни.
Сандлер улыбнулся в ответ.
Так молодой Рустем вошел в среду рабочих большого портового города и в этой бурной жизни провел целый год.
Работа в корабельных мастерских показалась деревенскому юноше трудной и на первых порах даже странной и непонятной. В Бадемлике с рассвета до позднего вечера он гнул спину на табачных плантациях Джеляла и, возвращаясь домой, еле волочил ноги, но там были свои, близкие, родные люди, с кем можно было отвести душу, а тут постоянно звенело железо и раздавались окрики Находкина, который вечно рыскал по цехам, следил за работой каждого, накладывал на людей штрафы и доносил обо всем Сандлеру.
Тем не менее спустя несколько месяцев Рустем нашел, что работа здесь куда более интересная, чем в Бадемлике. Среди рабочих оказалось немало и татар. В первое время Рустем только с ними и общался. Но потом привык к Андрианову, пожилому человеку, искреннему и бескорыстному, который усердно старался передать ему все свои знания и опыт. Начав с ним работать как ученик, Рустем быстро втянулся в слесарное дело. Такое старание его было приятно Андрианову. Находкин и тот заметил: «Эта темная деревенщина усердно окунулась в работу». Но грусть, говорят, всегда преследует радость. Этот старый человек, изумительный мастер, вглядываясь время от времени в Рустема, неожиданно для себя обнаруживал на его лице признаки каких-то глубоких и тщательно скрываемых чувств. Горячий и живой от природы, Рустем часто становился задумчивым, беспокойным, словно боялся чего-то. И другие рабочие цеха, встречая в воскресные дни возле мясных будок идущего с опущенной головой Рустема, спрашивали его: «Что с тобой?
Незаметно пришла вторая осень, тихая, теплая южная осень. Однажды утром в цехе появился Сандлер. Он объявил, что вчера принял срочный заказ на ремонт небольшого судна, пострадавшего в бурю где-то недалеко от Одессы.
— Даю вам двадцать дней, — сказал он рабочим. — Закончите к сроку, прибавлю к зарплате. Не закончите — вы больше мне не нужны.
Вечером, когда над Инкерманскими горами сгущались серые тучи, старый мастер и Рустем возвращались с работы.
— Я вижу, тебя что-то угнетает, — проговорил Андрианов. — В чем дело?
— А вас, Сергей Акимович, ничего не угнетает? — спросил в свою очередь Рустем.
— Меня? — Андрианов с удивлением посмотрел на Рустема. — Пожалуй, да!
— Почему же тогда я должен быть исключением?
— Сынок, то, что бередит мою душу, волнует многих. Но ты стал слишком замкнутым. Разве моя отцовская к тебе близость, моя откровенность недостаточны для того, чтобы ты не скрывал от меня ничего?
— Я не решался вам говорить. Я ведь бежал от преследования.
— Кто же тебя преследует?
— Джелял-бей из Бадемлика. Я избил его сына. И не знаю, жив он или умер.
— Стой! Это не сын ли того самого турка, для паровой мельницы которого два года назад мы собирали моторы?
— Он самый.
— Да пропади он пропадом!.. Так ты беспокоишься за его сына?
— Нет. Я беспокоюсь, что жандармы издеваются над моими матерью и отцом.
— Откуда ты об этом узнал, Рустем?
— Во двор к нам заезжают крестьяне из Бадемлика. Они говорят.
— Жаль… Но помочь твоему горю я не в силах. Скажи мне, сколько в Бадемлике таких, как Джелял?
— Двое.
— А сколько таких, как твой отец?
— Триста семьдесят человек.
— И тебе, Рустем, по душе такая жизнь в Бадемлике?
Мастер и его ученик медленно шли по узкому переулку. Слева шумели волны моря. Рустем вдруг остановился возле рыбной будки, нахмурил брови и пристально посмотрел на приземистую фигуру своего спутника.
— Нравится ли мне такая жизнь в Бадемлике? — повторил он его слова. — А разве такая жизнь только в Бадемлике?
— Вот, Рустем, в этом-то и все зло!.. Ты говоришь, что избил сына Джеляла. И избил, надо думать, по заслугам. Но станет ли от этого жизнь в Бадемлике лучше? А ведь таких беев много и в Кок-Козе, и в нашем Бердянске, и везде, по всей России. И многие из них побогаче вашего Джеляла. Все они живут плодами нашего труда. наши братья гибнут на поле брани. Проливают кровь. Хорошо это, скажи, Рустем?
— Плохо, Сергей Акимович, очень плохо. Я не мог смотреть без слез на своего отца, когда он вечерами возвращался из леса усталый, изможденный, таща на плечах полмешка диких орехов, а потом возил их продавать на ярмарку потому, что дома у нас не было куска хлеба. Сеттар-ага мне говорил, что все это кончится. Но когда? Человек рождается для того, чтобы жить. Но разве мы живем? Разве это жизнь? Неужели нельзя жить иначе?
За будками торгового ряда раздался свисток ночного дежурного жандарма.