Теселли
Шрифт:
— Возле шоссе… где ваш обоз стоит.
Солдаты поспешно вышли на дорогу.
— Мидат, иди, сынок, к Суваде-апте и скажи, пусть она вместе с Гулярой придет сюда! — сказала Тензиле-енге. — Пусть пока поживут у нас. Я боюсь одна дома. Да им, видать, тоже не весело. Отец наш теперь не скоро вернется. А придет — его опять потащат в волость из-за Рустема. Бедная Гуляра… как она его ждет!
Эй, аллах! Когда же эти гяуры отсюда уйдут? — говорила она, закрывая ворота за Мидатом, который уже бежал мимо
Но гяуры оставались в Бадемлике до самой осени.
8
В ноябре вновь пришла Красная Армия. Конница и пехота, преследовавшие остатки врангелевских полков, неожиданно были приостановлены за станцией Бель-бек. Красноармейцы залегли в садах по сторонам железной дороги. Наступление захлебнулось. Разведка не сумела вовремя предупредить об опасности. Уже потом выяснилось, что в километре от станции за высоким холмом стояли в засаде крупные силы белогвардейцев.
Быстро перестроив боевые порядки, части Красной Армии стали готовиться к атаке. Тем временем артиллерия обстреляла позиции белых. И как только артподготовка прекратилась, пехота двинулась вперед. Начался ожесточенный бой. Долина реки огласилась несмолкаемыми ружейными залпами и пулеметной трескотней.
Вскоре пошел в атаку и полк красных кавалеристов, скрывавшийся до сих пор в садах Дуванкоя. Рустем скакал впереди правого фланга второго эскадрона. При повороте проселочной дороги на мост Рузгяр споткнулся и грохнулся на землю. Рустем еле успел вытащить ноги из стремян, соскользнул с седла и спрятался за конем. Юноша сделал было попытку отползти в сторону, но пули, просвистевшие около самых ушей, заставили его опять залечь. Конь был тяжело ранен.
А эскадрон тем временем продолжал продвигаться вперед вдоль садов, расположенных у подножия холма. Рустем с карабином переползал от куста к кусту вниз в долину. Он заметил, что из окна низенького кирпичного домика под железной крышей, стоявшего у самого фруктового сада, кто-то ведет огонь по наступающим частям. Доползя до ограды, пробрался в сад через пролом в стене и осторожно обошел дом сзади. Три солдата в шинелях с погонами и в папахах, стоя спиной к нему, стреляли из противоположного окна по красноармейцам, переходившим реку под мостом.
Рустем поднялся на остов старого плуга, валявшегося под окном, и выстрелил в солдата, вынимавшего из винтовки обойму. Тот, весь изогнувшись, повалился на пол. Двое других, заслышав близкий выстрел с тыла, обернулись к окну.
Рустем быстро соскочил с плуга, подбежал к двери и с размаху ударил по ней ногой. Дверь с треском распахнулась. Испуганные солдаты обернулись и, увидев красноармейца, как коршуны набросились на него. Но Рустем все же успел заметить, что один из этих солдат был пожилой, длинный и худой,
Воспользовавшись замешательством врага, пожилой солдат сделал выпад вперед и ударил его штыком в грудь. Рустем почувствовал острую боль. В глазах потемнело. И тут он услышал крик:
— Рустем! Брат мой! Откуда ты?
Юноша напряг всю свою волю и всмотрелся в растерянное лицо молодого солдата. Да, он не ошибся: перед ним был его родной брат.
— Фикрет? Это ты? — не помня себя закричал Рустем. — Так вот как нам довелось встретиться?! Какой позор для семьи Дульгера-Саледина!
Собравшись с последними силами, он замахнулся карабином и ударил брата прикладом по голове. Глаза Фикрета дико расширились, он хотел что-то крикнуть, но не смог и повалился боком на пол.
Рустем поднял приклад на опешившего старого солдата, но вдруг зашатался и, уже падая, потерял сознание.
Была одна из ночей глубокой осени. Дождь перестал, но по руслу Чатал-Дере еще неслись мутные воды. На шоссе около Бадемлика показались два всадника. У одного из них из-под остроконечного шлема со звездой выглядывал конец белого бинта, У другого была перевязана правая сторона груди, и он сидел на седле как-то сгорбившись.
Усталые лошади шли медленным шагом. Всадники дремали, покачиваясь в седлах. Они свернули с шоссе и направились по извилистой узкой дороге к дому Саледина-ага, в нижнем окне которого еще горел свет. Тот, кто был в шлеме, въехал во двор. Солдат же с перевязанной грудью, поворачивая коня от ворот, тихо проговорил:
— Сеттар-ага, вот мы и в родном Бадемлике. Посмотри на эти высокие горы, как они вольготно дышат! Передай, пожалуйста, моей матери, что я скоро, очень скоро приду, — и направил коня в сторону Джума-Джеми.
У ворот дома Гафара-ага он спешился и негромко постучал в калитку. На веранде показался чей-то силуэт, а через минуту во дворе послышались торопливые шаги.
— Кто там?
— Я, Рустем.
Калитка мгновенно открылась. Гуляра бросилась в объятия воина.
— Наконец-то, Рустем! Наконец-то вы приехали, сердце мое! Жизнь моя! О, как я ждала вас! Вы говорили, что приедете, когда созреют кандили… Помните, родной? Они зрели уже дважды! Пришли и ушли две осени! А вас все не было! А отец? Вы не видели его, Рустем?
— Видел. Дядя Гафар погиб на Перекопе. Он был храбрым советским солдатом, моя дорогая, моя единственная…
— Погиб?! Мой отец погиб? О, судьба! Юноша крепко прижал Гуляру к своей груди и в наступающей тишине услышал, как ветви двух могучих высоких дубов, с незапамятных времен росших над рекой Чатал-Дере, всколыхнулись над ними под дуновением поздней осени.