Теселли
Шрифт:
— Карашо, карашо, зер гут, — похвалил очкастый. Увидев в доме ничем не прикрытую бедность, немцы не стали здесь тратить время попусту и прошли в дом авджы Кадыра.
— Что это они говорили про лошадь? — спросила Тензиле-енге. — Как ты им ответила?
— Нашла что сказать. Думаю, не будут больше спрашивать о лошади, — ответила Сеяре. — Хорошо хоть поверили! Провалиться бы этому эскадрону! Какое, обрушилось на наши головы несчастье! То, смотришь, — миллий фирка [19] , то курултай, то Челеби Джихан [20] ,
19
Национальная партия.
20
Лидер партии.
Казалось, что немцы были последними посетителями в доме. Но нет… Глубокой ночью кто-то тихо постучал в окно. Чутко спавшая Тензиле-енге подняла голову, прислушалась: может быть, это ей показалось? Однако стук повторился.
«Кто же это может быть? — с испугом подумала она, вскочив. — Открывать или нет? Ведь немцы уехали…» Не зажигая огня, она подошла к окну и осторожно посмотрела в сад.
— Саледин-ага, не бойся, открывай! — произнес кто-то за окном.
— Его нет дома! — ответила старуха. — Что вам нужно?
— Тензиле-енге, откройте, у меня к вам дело, — настаивал пришелец.
Проснулась и Сеяре. Она встала и откинула крючок. Вошел высокий, в русской форме солдат с винтовкой.
— Не бойтесь. Это я, Сеттар!
— Сеттар-ага, как вы попали сюда? Все думают, что вы теперь не в лесу, а на Украине воюете. Проходите, пожалуйста!
Сеяре хотела зажечь лампу, но гость остановил ее:
— Не надо! Не зажигай! Тензиле-енге, как вы поживаете?
— Слава аллаху, сынок!
Сняв заслонку с очага, Сеяре бросила несколько сухих поленьев на горячие, еще не потухшие угли, подула. Разгоревшиеся дрова осветили комнату слабым светом.
— Не найдется ли у вас чего поесть? — попросил Сеттар. — Я очень проголодался… К себе не заходил — остерегаюсь отца. Он меня все еще не понимает. Поэтому и ввалился среди ночи прямо к вам. Вы уж извините меня!
— Очень хорошо сделал! — ответила Тензиле-енге. — Откуда пришел?
— Был все время в наших лесах. В Фоты-сале поймали и отправили вновь на фронт. Теперь опять сбежал из полка. Генерал нашей дивизии начал готовиться к выступлению против большевиков… Нас убежало двадцать три человека.
— Как вы это сумели? — спросила Сеяре. — Как только вас не поймали?
— Нас… могли поймать один раз. Второй раз… не-эт! Шли мы от села к селу по степям и долам целых две недели. Тут, в лесу, таких, как я, много. Не сегодня завтра сюда придут большевики. Хотим присоединиться к ним. О Рустеме не известно ничего?
— Нет, Сеттар-ага, ничего не известно!
Тензиле-енге разогрела суп с фасолью, оставшийся от ужина, и поставила перед Сеттаром, подала хлеб. Пока Сеттар управлялся с супом, она приготовила кофе.
— Спасибо, Тензиле-енге, — утолив голод, сказал Сеттар. — Если у вас есть еще хлеб, дайте, пожалуйста, немного. Там в горах джигиты голодные, надо бы отнести им.
Сеяре вынула из шкафа последнюю буханку, завернула ее в платок и вручила Сеттару.
— Вот, берите, Сеттар-ага, чем богаты…
Простившись с женщинами, Сеттар вдоль садов
Вскоре занялась заря.
5
Саледин-ага с Мидатом вернулись из лесу только в конце сентября. Но работа их все еще не была закончена. Предстояло перевезти домой весь уголь, заготовленный за эти три месяца, и распродать его. В деревнях, расположившихся среди лесов, продажа и покупка угля была делом совершенно необычным в мирное время. Но теперь почти все мужчины, способные выезжать в лес на заготовку топлива, были призваны в солдаты или же скрывались в чужих краях, и горемычные женщины раскупали недорогой уголь. К осени Саледин-ага скопил малую толику денег. Но каких! Те, что он выручал в одной деревне, не хотели признавать в другой.
В один из осенних дней немецкие солдаты и офицеры, стоявшие на постое в сараях и в доме Тарахчы Али, неожиданно погрузились на арбы и ушли из деревни. Появились англичане и французы, затем деникинцы.
Прошло пять месяцев… Однажды утром Саледин-ага вспомнил вдруг о саженцах яблонь, засыпанных им землею неделю тому назад в саду около источника, и даже содрогнулся. Их надо было уже давно сажать! Захватив лопату, он поспешил в сад.
Выкопав ямы, старик насыпал туда навоза, смешал с землей, посадил деревца, утрамбовал землю и, вбив возле слабых яблонек колья, обвязал их шпагатом из кукурузных листьев. Управившись с этой утомившей его работой, он присел отдохнуть под ореховым деревом.
Солнце уже поднялось из-за Куш-кая, и пушистые вершины орешника порозовели. Давно не испытанное отрадное чувство охватило старика в прохладной тени. Он наслаждался отдыхом и весной, любуясь набухавшими почками, слушая журчание воды, струившейся по желобу. Саледин-ага привалился к дереву и, почувствовав под боком что-то твердое, запустил руку в карман, нащупав свою неразлучную глиняную трубку. Неторопливо он взял ее в зубы, полез в другой карман за табаком, но кисета там не оказалось — видно, позабыл дома. В это время он заметил кур, которые разгребали свежеразрыхленную землю под саженцами, выискивая корм. Рассерженный старик поднялся, шикнув на них, — куры всполошенно разбежались.
Саледин-ага направился к дому и только тут, вспомнив про свою трубку, пощупал карманы — ее там не было. Не было трубки и за кушаком.
«Удивительное дело. Как сквозь землю провалилась!» — подумал он и быстро направился к ореховому дереву. Нет, трубки не было и там.
Старик в растерянности остановился и вдруг увидел ряды шагающих по шоссе солдат. Позабыв про свою трубку, он поспешил к дому. Навстречу ему, громко топая по лестнице сапогами, бежал Мидат. Через минуту он почти налетел на отца.
— Смотри, папа, кто это под лестницей лежит! Действительно, в сенях под лестницей, ведущей в мезонин, лежал человек в хромовых сапогах, в синих с красной полосой галифе. Он крепко спал, сладко посапывая. Из-под серой шинели, положенной под голову, торчала рукоятка сабли.
Саледин-ага, тревожно вглядевшись в лицо спящего, взволнованно воскликнул:
— Рустем! Сынок!
И тут на лицо юноши неожиданно упала глиняная трубка. Саледин-ага рассмеялся;
— Ах, старый олух, искал трубку, а она во рту!