Тенебрариум
Шрифт:
— Так и есть. Синие — это рецессивная форма душ. Пока разум работает, энергия аккумулируется вокруг него, циркулирует, поддерживая жизнь. Душа, лишившаяся разума, постепенно исчезает. Растворяется в пространстве. Все эти синие обречены на медленное угасание. Самое печальное, что изначально все они были жёлтыми, то есть обычными, разумными людьми. Такими, как я. Мы держались все вместе, поддерживали друг друга. Верили, что нас спасут. С каждым днём эта вера становилась всё слабее, и люди начали впадать в отчаянье, завершающееся полным безумием. Тяжко пришлось… Когда мы с электриком Илюхой выбрались на поверхность, то подумали, что кроме нас вообще никого не осталось. Илья рассказал, что был в трансформаторной будке, когда всё началось. Он увидел, как люди во дворе рассыпаются в пыль, испугался, и побежал в первое попавшееся убежище. В погреб, где я возился. Мы не знали, что тогда случилось. Да я и сейчас не знаю. Как привидения, мы просто бродили среди тумана. Звали уцелевших. Никто не откликался. Туман начал рассеиваться, и мы увидели в небе огни. Казалось, что звёзды падают на землю. Вокруг нас. Очень близко. Пришлось опять спрятаться в погребе на какое-то время.
— Экспансия, — догадался я.
— Не
— А вы пытались выйти из него?
— А то! Конечно, и не раз. Но тут нас ждала непредвиденная проблема. При приближении к границе района самочувствие заметно ухудшалось. После пересечения невидимого рубежа, дискомфорт превращался в боль. Силы быстро вытекали из нас, как из прохудившихся мешков. Было ясно и дураку, что дальше будет только смерть. В первый раз я ходил вместе с отрядом добровольцев. В него входили почти все из выживших-жёлтых. Двадцать три человека. Конечно, мы были не самые первые. До нас некоторые товарищи пытались покинуть район в одиночку. И они рассказали, из-за чего им пришлось вернуться. Не то чтобы мы им не поверили, но просто, ты же понимаешь принцип 'стада', когда нас много, и кажется, что уж вместе-то мы определённо сможем преодолеть любую преграду. Обсудили план, маршрут, собрались и выдвинулись в сторону больничного городка. Ну и что ты думаешь? Половина из нас повернула назад даже не дойдя до забора. Остальные начали поворачивать уже на территории больницы. Самые стойкие смогли дойти до противоположных ворот — на большее нас не хватило. Это был провал. Зато мы поняли, что вне нашего района не уцелел никто. Все люди в больничном городке тоже превратились в прах, но их души, в отличие от наших, погибли вместе с их телами. Неизвестно, кому повезло больше… Наш район сохранил нам жизнь, но, вместе с этим, стал для нас вечной тюрьмой. После нашего неудачного похода, небольшая группа отчаянных ребят, не желавших мириться с таким положением дел, ещё два раза пыталась вырваться на свободу. Они полагали, что для этого нужно лишь преодолеть какое-то расстояние. Во время второй вылазки они дошли до телецентра. Их было трое. Двое вернулись. Их лидер — Олег, бывший завхоз на промскладе, так и не вернулся. Те мужики, которые с ним ходили, сказали, что он ушёл дальше, в сторону ИТК. А сами они еле живые обратно приползли. Полтора дня восстанавливались. Такие дела.
— Как вы жили?
— Как жили, как жили. Хреново. Как Робинзоны Крузо. В полнейшей изоляции. Ничего не чувствуешь, словно искусственный. Ходишь, будто летаешь. Единственное ощущение, которое испытываешь — то самое электрическое покалывание. Предметов касаешься — слегка колет. Жёлтых касаешься — шибко лупит током. А зелёные насквозь пролетают, им хоть бы что. Такая вот жизнь. Как у привидения. Ничего не съешь, не выпьешь, не возьмёшь. С другой стороны, ни есть, ни пить уже и не требуется. Одежда тоже не нужна. Чего стыдиться, если ты выглядишь как прозрачный, светящийся силуэт? Живи себе да радуйся. Навроде растения. Но, ты сам понимаешь, что эта жизнь — она не для людей. К чему вообще жить, если видит око, да зуб неймёт? Это ж натуральная ангедония. Вот народ и начал с ума сходить. Был у нас оптимист один — Вовка Мозоль. Мозоль — это его фамилия. Вечно всех успокаивал. Говорил, что от нашей болезни есть лекарство. Вроде бы американцы уже вовсю такие опыты проводили на крысах, и отделяли у них душу от тела, взвешивали её, ну и всё такое. Дескать, японцы уже давно придумали биороботов, которые идентичны людям. И лишь одного у них нет — ума. И вот как раз-таки нас в этих роботов и вживят. Мы опять будем чувствовать, жить нормальной жизнью. Бред сивой кобылы, в общем, нёс. А мы ему верили. Просто хотели в это верить и всё, понимаешь? Цеплялись за это. Не знаю, верил ли он в это сам, но нас этим сильно поддерживал… А посинел Вовка одним из первых. Вот такая злая ирония.
— Я видел жёлтых в Призрачном районе. Совсем немного. Не больше двух. Это люди из вашей группы?
— Вряд ли. Из сведущих только я не стал синим. Те жёлтые, что ты видел, скорее всего, бывшие несведущие-зелёные, которые заподозрили что-то неладное в своём однообразном существовании.
— Понятно теперь, почему Сергей пожелтел, когда узнал правду.
— Мне жаль его. Теперь у него один путь — в синие.
— И это моя вина.
— Не вини себя. Когда-нибудь они все об этом узнают.
— А как же Вам удалось не превратиться в синего призрака?
— Странная история… К концу первого года нас осталось совсем мало. Я, да семейство Козиных. Молодцы они были, Козины эти. Держались друг за друга. Не знаю уж, что им больше помогло: сплочённость, или вера в Бога. А может быть и то и другое. Они искренне верили. Без фанатизма, но от души. Молились каждый день. Я поначалу их не понимал. Не привык потому что ждать божьей помощи. А потом взглянул на это под другим углом. Дело-то вовсе не в том, есть Бог, или его нет, а в том, как вера помогает человеку укрепиться в своём терпении. Тут-то я и припомнил дедовскую науку… Через несколько долгих месяцев, некоторые из нас уже превратились в синих. Другие — стояли на грани сумасшествия. Они метались, скандалили попусту, орали какую-то чушь. Их всё раздражало. Было понятно, что со дня на день, они тоже лишатся рассудка. И мы старались держаться от них подальше. Так, постепенно, от нашей маленькой общины откалывались куски, пока не остались только Козины и я. Казалось, что эта семья будет стоять до конца. Но и они не выдержали. Сначала безумию подвергся их старший сын, а потом, менее чем за неделю, всё семейство потеряло разум. Вот так-то, Писатель. Даже самый крепкий дом быстро рухнет, если потеряет часть своего фундамента. Я, в принципе, был готов к этому исходу. Но не ожидал, что всё случится так быстро. Ещё неделю назад мы были вместе, и вот я уже один. Тут мне совсем невмоготу стало. Куда деваться? Перебрался поближе к окраине. Всерьёз задумался о смысле своего дальнейшего бытия. Уже готов был покинуть район, чтобы прекратить свои мучения. Но всё ещё
— Это была иллюзия?
— В те минуты я думал, что повернулся. Но ничуть этому не расстроился. Такое безумие — просто счастье, по сравнению с последним годом моей ничтожной, бесплотной жизни. В этом безумии я вновь обрёл плоть. Я стал творцом. Мог лепить из снега всё, что хотел. Мог вдохнуть в это жизнь. Как Бог.
— Значит всё, что я видел, Вы вылепили из иллюзорного снега?
— Дело вовсе не в снеге. Скоро стало понятно, что в этом мире можно создавать любые вещи из ничего. Из пространства. Просто усилием воли. Чем больше я практиковался — тем лучше становились мои творения. Единственным, что я так и не смог воплотить, был человек. Как я не старался, у меня получались роботы, безответные куклы. И я понял, что создать человеческий разум мне не под силу.
— Всё равно, это потрясающе. Я имею в виду превращение иллюзий в реальность.
— Сначала, да — захватывает. Потом привыкаешь. По сути, ничего особенного в этом нет. Простое воплощение фантазии. Мир, в котором мы родились, это та же самая иллюзия, только придуманная кем-то за нас. А то, что придумываем мы, создаётся внутри наших собственных сознаний: в мыслях, мечтах, идеях. Ведь что такое 'изобретение'? Всего лишь попытка перенести своё творение из мира фантазии — в реальность. Когда простой человек берёт листок бумаги — он видит в нём только бумагу. И лишь писатель знает, что на самом деле это не бумага — а интересная история, которую можно показать остальным людям, которые её не видят, вообще о ней не догадываются.
— Гипотезы часто рознятся с истиной.
— Согласен. Но мы близки к истине как никогда. Я уже говорил, что знаком с физикой не понаслышке. Сопоставляя свои знания с увиденным здесь, за гранью реальности, мне удалось кое-что понять о том, как всё устроено.
— И что же Вы поняли?
— Мир — это слоёный пирог. Каждый слой — отдельное измерение. Те слои, что соприкасаются, пропитывают друг друга, создавая сплошную начинку. А мы видим лишь то, на что настроены. Мы думаем, что наш мир — это мир материи. На самом же деле, это мир сигналов. Мир волн. Высокочастотных импульсов. Если наши частоты резонируют, значит мы видим друг друга, слышим и понимаем. Если же волны не совпадают, то информация искажается, вплоть до полного невосприятия. Поэтому я неправильно вижу и понимаю Райли, а Райли — неправильно видит и понимает меня. Зелёные же — вообще меня не видят, потому что работают в ином, недоступном диапазоне. Вот потому-то, Писатель, я считаю тебя уникальным. Ты сумел настроиться на частоты всех нас: и желтых, и зелёных, и монст… Ну, этих.
— Изгнанников, — поправил я.
— Их самых, — кивнул старик. — Это поразительно. Ты можешь общаться со всеми нами. А мы друг с другом контакта найти не можем.
— Наверное, если человек не лишается своей материальной оболочки, то способен настроиться на любую волну. Как радиоприёмник.
— Тогда уж, как телевизор. Есть эфир, наполненный сигналами, и есть антенны, которые эти сигналы принимают. Наш мозг — это и есть наша антенна. А разум — это декодер, преобразовывающий полученный сигнал в удобоваримую форму. Структура реального мира безлика и бесцветна. Это контур. Чертёж. Основа, которую мы дорисовываем и разукрашиваем благодаря своему разуму. Именно разум говорит нам, что небо — голубое, ёжик — колючий, а лимонад — сладкий. Благодаря стандартной программе декодирования, мы все видим мир одинаково. Различаются лишь наши фантазии, потому что они выходят за пределы чётко очерченной реальности. По всей видимости, в результате катастрофы, нас вытолкнуло в соседнее измерение, пригодное для жизни разума, но не тела. Наши освободившиеся энергетические оболочки продолжили работать в штатном режиме, воспринимая мир как и прежде, и отказываясь верить в то, что мы больше не люди. И нас уже никто не услышит и не поймёт…
— А как же Ыт? Он Вас понимал.
— Это было ограниченное понимание. Я даже считал его животным. Высокоразвитым, но всё же животным. Как собака, лошадь, или дельфин. Поэтому и прозвал 'Псом'. Мне до сих пор стыдно за это.
— Как Вы с ним познакомились?
— Он забежал в наш район, спасаясь от каких-то преследователей. Я хотел его прогнать, но передумал, решив, что компания живого существа мне не помешает. Со мной уже был белый ворон. Но тот был лишь иллюзией, в то время как Пёс — существо вполне реальное. Возвращаясь из иллюзорного мира в реальный, я уже был не один. Знаешь, как это меня подбадривало? А вот Псу было со мной не так хорошо. Он прибился ко мне, спасаясь от врагов, и оставался со мной только лишь потому, что боялся их возвращения. Я понимал, что если угрозы не будет, Пёс тут же меня покинет. Мне этого ужасно не хотелось. И я начал запугивать бедного Пса. Воспользовался тем, что могу влиять на него телепатически. Недостойно поступал, знаю. Просто боялся одиночества.