Тень Галилеянина

Тайсен Герд

Меня как громом ударило: и мой путь тоже проходил по нейтральной полосе. И я тоже должен был казаться Гамалиилу сомнительной личностью! Сможет ли Гамалиил когда-нибудь понять меня? Следующие вопросы, которые я задавал, относились уже ко мне самому:

– И чем же оправдывает Иисус свое поведение?

– Я повторяю: мнения, отстаиваемые Иисусом, так же точно можем отстаивать и мы, фарисеи и книжники. Мы привыкли обсуждать разные точки зрения. Но Иисус не придерживается обычной нашей манеры вести подобные споры. To, что он говорит, он подает не как одно из мнений наравне с прочими. Он не привлекает аргументов «за» и «против». Он ведет себя так, как будто его устами говорит сам Бог! Пренебрежение нашими правилами – вот что возмущает нас в нем.

Мы еще долго говорили об Иисусе. Я заметил, как эта личность все больше и

больше притягивает меня. И я тоже болтался между двумя враждующими сторонами. И разве я сам не был подобен мытарю – с той только разницей, что я собирал не деньги, а сведения, которые мне потом предстояло так же передать римлянам? Разве не должен был этот Иисус отнестись ко мне снисходительно?

Вместе с Гамалиилом вернулся я в хижину Маттафии. Гамалиил принес фрукты для Мирьям. «В субботу да будет мир между нами», – сказал он. И Маттафия ответил: «Шалом! Мир тебе!»

Вчерашнее недоразумение было исчерпано.

Скоро из Тивериады вернулись и наши посланцы. Они привезли с собой Гиппократа. Он осмотрел Мирьям и сказал: «Худшее, судя по всему, миновало!».

После его слов в маленькой хижине стало светлее. Жизнь словно бы началась заново.

* * *

Уважаемый господин Кратцингер,

Я рад, что мы сходимся с Вами в наших суждениях о фарисеях. Мне известно, что исследования здесь еще не окончены. С некоторых пор, говоря о фарисеях в период до 70 г. н. э., мы стали с большей осторожностью привлекать позднейшие источники.

Независимо от этого экзегетам еще предстоит вернуть фарисеям их доброе имя. Слишком часто толкователи шли вразрез с элементарными принципами исторического анализа, – когда полемика с фарисеями принималась ими за чистую монету. Находка кумранских текстов заставила внести в такой подход первые коррективы: по сравнению с радикально настроенными ессеями, фарисеи оказались течением, настроенным на компромиссы и умеренность. После катастрофы 70 г. до н. э. фарисеи заново основали иудаизм. Новое понимание иудаизма, какое распространено сейчас, тоже не могло не повлиять на суждение историков о фарисеях. В новое время перед теологами постоянно вставала задача различать действительно важные аспекты христианской религии и те аспекты, значение которых преувеличивалось. И это было более правильно, чем взваливать на воссозданный фарисеями иудаизм ответственность за то, от чего хотели избавиться. Считалось, что доставшееся христианству в наследство от иудаизма есть нечто устаревшее. В освобождении христианства от зависимости, в которой оно находилось у «закона», можно видеть предвосхищение эмансипации человека от внешних авторитетов, с которым мы сталкиваемся в современности.

Многие образованные теологи с непреложностью последнего слова науки выводили отсюда необходимость упразднения иудаизма. И они находили поддержку у мелкой буржуазии христианского вероисповедания, которая уже по совершенно иным причинам не испытывала симпатии к евреям. Мелкая буржуазия чувствовала в прогрессе угрозу для своего благосостояния и поэтому предпочитала считать виновными во всем что ее не устраивало, евреев – в либерализме, капитализме, демократии, упадке религиозности и т. д.

Возник странный союз либеральных теологов, хотевших не отставать от современности и потерявших уверенность в завтрашнем дне мелких буржуа, которые чувствовали страх перед новым. Новозаветная полемика с фарисеями (и вообще евреями) отвечала потребностям как тех, так и других.

Вам, должно быть, понятно, почему меня так радует то, что и Вы тоже согласны пересмотреть наши взгляды на исповедуемый фарисеями иудаизм.

С наилучшими пожеланиями,

искренне Ваш, Герд Тайсен

Глава XII

Люди на границе

Мы продолжили свой путь из Капернаума в Вифсаиду с двухдневным опозданием. Вифсаида – маленький городок на северном берегу Галилейского моря, по ту сторону границы. Он уже

относится к владениям Ирода Филиппа. Не так уж много времени прошло, с тех пор как Филипп задумал построить на месте еврейской деревни маленький эллинистический город. В честь Юлии, дочери императора Августа, новый город получил имя Юлиада Вифсаида. [144] Но по сути это по-прежнему была всего лишь большая деревня.

144

Относительно основания Вифсаиды Юлиады ср.: И.Ф. Война 11,9,1 = 2.168; Древности XVIII.2,1 = 18.28.

На пути в Вифсаиду нам предстояло миновать таможню. Здешнего мытаря мы знали хорошо: жизнерадостный человек, поторговавшись, как заведено, о таможенной плате и положенной взятке, неизменно соглашался присесть с нами и выпить глоток вина.

Но на этот раз нас ждала неожиданность. Вместо мытаря Левия навстречу нам вышел совсем незнакомый человек. Он представился:

– Меня зовут Костабар! По договору с властями, я – новый сборщик податей [145] на этом пункте. Какие товары везете?

145

Таможенники («мытари») были в античности не государственными служащими, а предпринимателями, бравшими государственные налоги на откуп. т. е. уплачивали в казну определенную сумму, а остальное клали в свой карман. Естественно, что их крайне недолюбливали.

Этот сразу перешел к делу, отметил я про себя. И в свою очередь спросил:

– А что с Левием?

– Левий больше не взимает податей. Отныне вам предстоит иметь дело со мной.

– С ним что-то стряслось?

Костабар пожал плечами.

– Можно сказать и так. Он не захотел больше быть мытарем. Он пропал.

Еще один пропал ни с того ни с сего! Я снова закинул удочку:

– Он что, сбежал к разбойникам?

– Не знаю. Больше я ничего не слышал. Теперь таможню передали мне. Итак, спрашиваю еще раз: какие товары вам следует предъявить?

Мы показали ему все, что у нас было с собой. Костабар спросил меня:

– И это все?

Да, товаров было мало. Для торгового человека вроде меня – неправдоподобно мало. Я объяснил:

– На товар неожиданно нашлись покупатели в Галилее. То, что ты видишь, – это остатки.

Нашими «покупателями» были зелоты, конфисковавшие большую часть товаров в счет годичной платы. Костабар не поверил:

– А куда вы спрятали остальное?

Я усмехнулся. Подошла очередь моего давнего трюка, к которому я всегда прибегал, договариваясь с мытарями:

– Возможно, я что-то забыл.

Костабар начал рыться в нашей поклаже. Через некоторое время он нашел его. Это был мех средней величины, наполненный вином. Костабар вынул мех из прочих вещей:

– А это что такое?

– Вино, но я везу его не для продажи!

– Неважно. Заплатить все равно придется!

– Я не стану платить.

– Еще как станешь. В противном случае товар подлежит конфискации.

– Пошлиной облагаются товары, ввозимые в страну. За это вино я не буду платить.

– Тебя больше устраивает вылить его на землю?

– Почему же на землю?

Во взгляде Костабара, обращенном на меня, сквозило недоумение. Тогда я со смехом сказал:

– Это вино – для того, чтобы мы с тобой распили его прямо тут, без всяких пошлин. Фрукты и хлеб тоже найдутся.

Костабар затряс головой:

– Никаких пьянок в помещении таможни!

Я возразил:

– Стаканчик вина – еще не пьянка!

– Но с этого все начинается!

– Что начинается?

– Безобразие, которое я здесь застал.

Ничего не понимая, я тряхнул головой:

– Ты – первый мытарь, от которого я слышу, что глоток вина в его домике – безобразие. Твой предшественник относился к этому совсем иначе.

– В том-то все и дело!

Костабар упрямился. Я подумал, что лучше не упоминать при нем имени предшественника. Что-то у них явно произошло. У меня никак не получалось уговорить этого мытаря выпить. Костабар упорно стоял на своем, проявляя желание остаться трезвым. Конечно, он не хуже меня понимал, что подвыпившего мытаря легче, чем трезвого, обвести вокруг пальца. Мы снова заговорили о делах. Костабар потребовал десять процентов.