Темный Страж
Шрифт:
За закрытыми веками воображение рисовало чудищ с когтистыми пальцами, тянущимися к моему горлу. Я не смогу. Почему мне показалось, что смогу? Желчь обожгла горло, я сглотнула ее обратно, судорожно хватая воздух.
С усилием поднялась, надеясь втянуть в легкие побольше воздуха и отвлечься от мысли о смерти, к которой меня везут. Дрожащими руками ухватилась за край окна кареты и выглянула наружу. За стеклом проплывал холодный пейзаж. Еще утром Магистрат собрал нас у подножия своего помоста, а теперь солнце стояло в зените, стирая тени и окрашивая все вокруг в унылый зимний серый. Я плотнее закуталась в плащ.
Сколько же
Я даже не была уверена, хочу ли знать, сколько мне осталось жить.
Мы ехали три дня. Три бесконечных дня. Кроме коротких остановок, чтобы справить нужду, мне не позволяли покидать карету. Давали хлеб, сыр и воду, чтобы поддерживать мою жизнь. Это было мучение. Живот болел от рыданий. Каждый раз, когда моргала, казалось, будто наждачная бумага скребет по моим горящим глазам. От тряски кареты меня тошнило, и я едва могла удерживать пищу. Я привыкла ездить верхом, а не в деревянной тюрьме на колесах. В какой-то момент мне стало все равно, что меня, вероятно, везут на смерть. Я лишь молилась, чтобы она поскорее пришла и забрала меня.
В первый день сама себя терзала воспоминаниями о каждом счастливом мгновении, проведенном с Рене: поездки в Феннингсвиль, рассветы, когда мы вставали, чтобы делать работу по нашему крошечному семейному хозяйству. После смерти Бастиона, вернувшись домой, я снова делила с ней нашу маленькую мансарду, почти так же, как и раньше, будто шесть лет замужества и не было.
На второй день я впала в какое-то странное, болезненное забытье, заново переживая каждое мгновение перед тем, как меня затолкали в эту скрипучую карету. Воспоминание о том, как я узнала о смерти Бастиона, накладывалось на все, как черная прозрачная ткань. Я думала, что уже выплакала все, но, как оказалось, ошибалась. Лицо Рене, искаженное отчаянием, не покидало меня. С каждой новой слезой моя кожа горела, будто их следы оставляли ожоги.
На третий день я стала беспокойной. Была готова встретить то, что ожидало меня по ту сторону этого проклятого пути. Возможно, дело было в том, что год, пережитый после смерти Бастиона, уже разорвал меня на куски. Я чувствовала себя пустой и безнадежной.
Да и кому вообще нужна надежда?
Такая капризная вещь, ее можно сорвать в один миг и заменить самыми темными тенями отчаяния.
Кучер, казалось, чувствовал то же нарастающее предчувствие беды, что клокотало у меня внутри, темп езды замедлился, хотя дорога не менялась. Пейзаж за окнами моей тюрьмы тоже почти не менялся. Мы проехали поля и деревни, а затем пустоши, только дикая трава, колышущаяся на пронизывающем ветру. Стены кареты были слишком тонкими, чтобы удерживать зимний холод. Я продрогла до костей. Мой потрепанный плащ едва согревал. Холод проник так глубоко, что меня, казалось, могла согреть только раскаленная печь, или обжигающе горячая ванна.
Когда солнце окрасило небо в розовый цвет, мы проехали через неприметные каменные ворота, обозначавшие границу леса. Я вздохнула с облегчением из-за смены пейзажа, пока не заметила, что деревья будто застряли в вечном лете. Листья упорно держались за ветви, хотя зима уже была в самом разгаре. Они нависали над дорогой густыми кронами, пока не поглотили весь свет. А листья… они постепенно
После того, что казалось еще одним часом, карета вдруг остановилась. В этот момент моя храбрость окончательно предала меня. Я дрожащими пальцами поправила юбку своего коричневого рабочего платья и в тишине ждала, что будет дальше. Мгновение растянулось тонкой, хрупкой нитью, и я чуть не свалилась с лавки, когда засов наконец щелкнул. Один из охранников, который вырвал меня из объятий сестры, встретил меня бледным лицом и широко раскрытыми глазами.
— Поторопись, — сказал он, протягивая дрожащую руку.
Вид взрослого человека, стражника Магистрата, напуганного до чертиков, не особо успокаивал меня. Я взяла его руку и позволила помочь себе спуститься. Сама бы не справилась, от сидения на твердой лавки несколько дней тело окостенело настолько, что я споткнулась на ступенях, и была благодарна железной хватке охранника.
Когда я повернулась к темной постройке, известной как Дом Привратника, то отшатнулась от ужаса. И тогда поняла, что была не в себе, думая, что смогу отомстить Темным Фейри, убившим моего мужа. Я едва находила в себе смелость сделать и шаг вперед.
Ониксовые шпили вздымались на несколько этажей с обеих сторон массивных двустворчатых дверей, выше большинства зданий в моей деревне. Вся постройка была из какого-то черного камня, будто впитывающего каждый лучик света. Темные окна зияли, как пустые глазницы, глядя на меня, пока стражник тянул меня вперед. Каменные ступени вели к дверям, обрамленные черными металлическими скульптурами уродливых, змееподобных существ. Они переплетались, превращаясь в неразборчивые конечности и длинные тела. Они напоминали мне иллюстрации из моей любимой книги с картинками кошмаров, которых я всегда знала как Темных Фейри. Злых существ с злыми намерениями.
Я была и заворожена, и напугана этими историями в детстве, одержимо листая страницы с чудовищными изображениями, словно загипнотизированная ими до одержимости. Смерть Бастиона лишь возродила мои кошмары.
А теперь?
Теперь я жила в самом кошмаре, глядя вверх на то, что всегда убеждала себя считать не более чем сказкой, ведь как могло что-то столь злое, столь зловещее, быть реальным?
Лозы с такими же черными листьями, как в лесу, цеплялись за темный фасад, как костлявые пальцы, взбираясь по изогнутому резному карнизу, по фронтонам и скатам крыши. Две жаровни, установленные по обе стороны дверей, горели насмешливым теплом, но я знала правду.
За этими дверями меня ждала смерть.
— Быстрее, — сказал стражник, таща меня вперед. — Я должен завести тебя в Дом Привратника до наступления ночи.
Мне пришлось проглотить страх, подступивший к горлу. Это всего лишь еще один шаг, еще одно испытание. Если я была достаточно смела, чтобы занять место сестры, значит, должна быть достаточно смела, чтобы переступить порог этих дверей, даже если знала, что, скорее всего, никогда больше не выйду наружу. Стражник постучал трижды, и с третьим ударом двери заскрипели, медленно распахиваясь внутрь с мучительной неторопливостью, открывая кромешно черный зал за ними.