Темные души

Василий Карина Татиановна

Звук шагов удалился и стукнула противоположная дверь.

– Борис, - раздался голос Катерины. – Хватит шпионить. Можешь войти.

Борис вздрогнул и открыл дверь.

Глава восьмая

Войдя, он увидел хозяйку, стоящую у камина. В её руке был устрашающе длинный мундштук, на конце которого тлела сигарета, распространяя сладковатый дурманящий аромат.

– Не понимаю вас, Борис, - произнесла она. – Зачем было таиться и подслушивать, если вы – член семьи, и вам всё и так скажут?

– Однако, по поводу Агнии вы мне голову задурили, - Борис подошёл к камину и взял сигару из коробки на полке. Огонёк свечи весело заплясал на кончике.

Женщина улыбнулась, выпустив клуб дыма.

– Ты и так считаешь нас не в своём уме. А если бы мы сразу вывалили тебе всю правду? Ты бы сбежал и вызвал сюда психиатричку. А нам сегодня лишний шум не нужен.

Борис

подумал и согласно кивнул.

– Вы говорили о гостях. Ещё кто-то будет?

Женщина отошла от камина и, вынув сигарету из мундштука, затушила в пепельнице на столе.

– Я получила сообщение, что одна наша родственница, Жюстина Рене Бак, ушла из санатория, куда мы её поместили…

– И что же? – после непродолжительного молчания нетерпеливо спросил Борис.

– Она считает себя… как бы это сказать по-русски… кикиморой.

– Кем? – Борис поперхнулся дымом.

– Ну, как вам объяснить? – Женщина из пачки на столе вынула новую сигарету. – Я читала ваши сказки. В вашей мифологии были лешие, домовые, русалки, кикиморы. Голливуд переиначил древние расы и виды жизни. Сиреномелия – это сросшиеся ноги с рождения. Другое дело сказочные русалки. Русалы и русалки живут и сейчас. Но глубоко под водой. Дышать на земле воздухом не могут, их лёгкие уже приспособились к жизни под водой. Вампиры – это просто люди, в крови которых не хватает какого-то компонента, сейчас не помню какого. Он есть в свежей крови других людей. Постоянное переливание хлопотно, а боязнь солнца, которое сжигает беззащитную кожу, и постоянная темень вокруг сказываются на психике. Оборотни – это болезнь, если не ошибаюсь, порфирия, когда кожа не переносит солнечный свет, вернее, ультрафиолет, и начинает разрушаться вместе с костями. В первую очередь страдают лицо и руки как более открытые части тела. Они уродуются, а воображение окружающих рисует остальное. Другая разновидность оборотничества это болезнь гипертрихоз, при которой волосами покрывается все тело, в том числе и лицо. А Жюстина… она всегда любила воду. Могла сутками сидеть в тазу, в ванной, в речке. А потом что-то случилось, и она стала синей, как утопленница и научилась дышать под водой. Но…

– Но?

– Видите ли, она считает, что дышать под водой она может, если съест лёгкие живого, умирающего человека.

Огонёк сигары выпал из пальцев Бориса. Помолчав, он задумчиво сказал:

– Что-то я не слышал о такой форме сумасшествия.

Затем, встряхнувшись, он поднял окурок и бросил его в камин.

– Если вы уверены, что я принадлежу к вашему роду, вы меня не обрадовали. Быть потомком умалишённых не очень приятно.

– Гениальность – то же безумие. У каждого в нашем роду своё проклятие.

– И вас это не тяготит? Не мучает?

Женщина царственно села в кресло, стоящее рядом со столом. Её глаза задумчиво перебегали с предмета на предмет. Она словно забыла о мундштуке в руках и тлеющей сигарете в нём.

– Знаете, - наконец сказала она. – За то время, что я живу, я успела повидать многое в этой жизни. Мне ведь очень много лет, - Она грустно улыбнулась. – И я поняла одну вещь. Мир создан богом для боли и страданий. По-иному он не может заставить человека быть совершенным, равным ему. Зачем это ему надо, мне неизвестно. Но он хочет, чтобы его творение было Адамом и Евой до грехопадения. Я всё упрощаю, но именно так я чувствую. В библии говорится о свободе выбора. Но о какой свободе может идти речь, если путь всё равно один – к совершенству? Никто не наказывает ребёнка, если на предложение пойти на аттракционы или почитать ему книжку, он выберет первое. Так почему надо наказывать человека, если он хочет стать равным богу не через смирение и мольбы, а в работе и поиске? Да, я считаю, что бог – оно. Это не он, не она, не дьявол, не ангел. Это то, что создало нас. А теперь, в зависимости от своего настроения, мнения, понятия о человеческой душе и всём таком прочем, играет нами, как в детстве люди играют в куклы. Нет плохого и хорошего. Есть наше понятие о них. Для кого-то хорошо, что у ненавистного соседа дом сгорел. Только погорелец так не думает. Если твой враг умер – ты рад, но его семья, для которой он мог быть самым лучшим на свете, в горе. Кто-то считает, что знакомому очень повезло, когда он выиграл в лотерею миллион. А выигравший теперь не знает, что делать с деньгами: их могут украсть, могут украсть детей, чтобы получить выкуп, соседи начинают клянчить в долг и считают его зазнавшимся скрягой, если он отказывает. У каждого человека своё понятие о хорошем и плохом. Только как считает бог, никому неизвестно. Заповеди, надиктованные Моисею? Но он их диктовал. Те скрижали, что дал ему бог, Моисей разбил. Поэтому я и думаю, что наш Хозяин, которого мои родственники считают сатаной, уже был здесь. Не в масштабах всемирного Потопа. Но согласитесь – Содом и рядом здесь не стоял.

Она замолчала. Задумчиво поглаживая подбородок, Борис рассматривал сидящую перед ним женщину. Он забыл о времени, забыл, что он находится в средневековом замке сумасшедшей семьи, все члены которой страдали не только умственными расстройствами, но и физическими недостатками. Он слушал голос этой пожилой грустной женщины с ухоженными сморщенными руками и бездонными глазами. Его завораживал тембр и интонации, мягкое произношение согласных, как будто их пробовали на вкус. Через очарование речи до него доходил смысл. Теория показалась ему интересной. Теперь он решил твёрдо, что останется на ритуал, чем бы тот ни являлся. Останется, чтобы, как считал хозяин, Бертран де Го, вспомнить, а как считал он сам, ещё немного послушать голос этой женщины и её странные теории.

– Вот и славно, - произнесла она, пристально глядя на него. – Поторопитесь.

Она легко встала и плавной походкой двадцатилетней девушки подошла к двери. Мгновение – и она вышла.

Глава девятая

Когда

пробило одиннадцать, со всех сторон замка начали раздаваться приглушённые шорохи, шаги и голоса. Борис, предупреждённый о приезде родственников, не обратил на это внимания. Его взгляд в этот момент был прикован к Кате. Её чёрные волосы, аккуратно расчёсанные и лежащие по обнажённым плечам подобно шали, агрессивно сочетались с длинным красным платьем. Белые обнажённые руки резко контрастировали с чёрными вставками платья по бокам и чёрной накидкой, которую она повесила на руки. Что-то чужое незнакомое показалось Борису в ней. Что-то тёмное, пугающее и вместе с тем трогательное и беззащитное. Как детёныш крокодила, который запросто сможет откусить вам палец, но в силу своего возраста вряд ли сможет быстро убежать от вашего ружья. Борис решил перестать ломать голову и постоянно анализировать. Меньше чем через час он либо всё поймёт, либо продолжит анализировать дальше. А сейчас надо оставить голову ясной. Постоянно думая об одном и том же он только больше утомляет голову, не проясняя ничего.

Катя смотрела на его чёрное, отливающее стальной искрой одеяние, чем-то напоминающее бутафорские доспехи. «Только шлема не хватает», - мрачно подумала она. Находясь в замке, она не могла разобраться в своих чувствах. Всю жизнь ей нравились тайны и мистика, тёмная история Средних веков и магических орденов. В двенадцать лет она самостоятельно, пользуясь только скудными беллетристическими книгами Дюма, Дрюона, Манна, Мериме и прочих, составила генеалогическое древо французского королевского дома. Её немного смущали корни, родоначальники династии французских королей. Но долгое время ей не удавалось прояснить этот вопрос, и она оставила огромный плакат со стрелками пылиться на антресолях. Получив письмо от своей французской бабушки, собственно писала она матери. Но та после разгульной жизни в юности и зрелости, впала в религиозное рвение, иное, чем у её сына, и слышать не хотела ни про что, кроме бога и святых, Катя отвечала, интересуясь всем на свете, в том числе и историей королевского дома, к большому неудовольствию матери. Катя не говорила, что читала письма французской бабки, ездила к ней и уж тем более, что принимала участие в обряде «новой крови». Фанатично преданная пороку раньше, теперь фанатично преданная богу, её мать могла просто убить её во имя спасения её души. Именно благодаря противоречивой помощи впавшей в окончательную экзальтацию матери, Григорий и запрятал Агнию в монастырь, а потом и в интернат при нём. Мать пыталась привить Кате слепую веру в бога и заставить ходить в церковь по воскресеньям. Но у Кати был слишком рационалистичный и пытливый ум, чтобы всё воспринимать на веру. Тогда её мать переключилась, как считала, на внучку, которую, погостив у бабки в замке, который привёл её в восторг, и поучаствовав в обряде, который заставил её задуматься, она уговорила французскую родню воспитывать Агнию у себя дома, в России. Мышиная возня новоявленных иезуитов, масонов, розенкрейцеров, сатанистов и простых энтузиастов-одиночек начала беспокоить главу рода. Слухи о сказочных богатствах семьи и об их приверженности чернокнижию с веками не утихали. Открыто в вечную жизнь и абсолютную власть никто не верил. Но адепты разных магических обществ и шпионы разных государственных мужей выявлялись представителями рода часто. Один, считающий себя ипостасью Мерлина, заявил, что надо поставить магический щит вокруг замка. Чтобы было, что вроде он есть, но его и нет. В ответ Катерина де Го посоветовала ему поменьше смотреть «Гарри Поттера». Она знала, даже, если вся семья объединит усилия, их не хватит, чтобы заставить исчезнуть замок из людской памяти. Катя, слушая их перепалки, веселилась от души. Еще бы, не каждый день присутствуешь на грызне вампиров, оборотней, русалок и просто колдунов. На общем совете ей разрешили воспитывать Агнию до шести лет. Потом было решено, что она поедет учиться в Германию, а по прошествии лет, во Францию. Закончить своё образование она должна была в Англии. Но Григорий разрушил все эти планы. Когда Агнии исполнилось пять, он повёз её на Соловецкие острова. Увиденное настолько потрясло ребёнка, что она не отходила от него. А в скором времени они исчезли. Катя знала, где они, семья знала, где они. Но девочка сама не хотела никуда возвращаться. И железная воля маленького ребёнка сумела пересилить все паранормальные ухищрения всего рода де Го и ле Муи. Тогда-то Катерина де Го и стала задумываться, а не избранная ли Агния, предсказанная родоначальнику рода? Не она ли избавительница и искупительница грехов? В их роду бывали всякие и отклонения и уродства. Но альбиносов ещё не было. Да и такая внешняя своеобразная чистота не является ли отражением чистоты внутренней? Вопросы пугали, заставляли сомневаться, задумываться, беспокоиться. Катя, в свою очередь, не знала, зачем нужно, чтобы Борис вспомнил свою прошлую жизнь, свою принадлежность к роду. Его тоже считали тем избранным? Её беспокоило, что в замке могут быть и другие родственники, которые могут обвинить её в нерадивости и легкомыслию по отношению к Агнии. Бог знает, во что может вылиться ярость одержимых сумасшедших. Хорошо, если её просто убьют. А, если, как Бьянку ле Муи, съедят ещё живую? Она понимала, что игры кончились. Однако, что-то всё же удерживало её в замке.

Взглянув на часы, она произнесла, глядя Борису в глаза, :

– Время. Пора идти.

Борис кивнул и вышел за дверь. Его зычный голос звал Пьера.

Через несколько минут они следовали тёмными коридорами по бесчисленным переходам и лестницам, то опускаясь, то поднимаясь. Потерявшись во времени и пространстве, Борис обернулся к Кате:

– Куда он нас ведёт?

– В донжон, - произнесла Катя.
– В башню.

Глава десятая

Помещение, куда они пришли, было огромным, тёмным, освещённым лишь свечами и факелами. Сквозь высокие оконные проёмы было видно звёздное небо и полная луна. Посреди комнаты был нарисован круг, в который была вписана пентаграмма. По кругу была надпись на латыни, по углам пентаграммы горели чёрные свечи. Внутри пентаграммы был начертан крест. Меньшая его часть смотрела на дверь. В месте, где сходились планки креста, стояла чаша. По стенам округлой комнаты стояли лежанки с подушками и покрывалами, которые можно было угадать по очертаниям, поскольку большая часть комнаты была в тени. Из темноты вышел Бертран де Го с просмоленным факелом.