Темная комната
Шрифт:
Елена чертит по столу длинным ногтем большого пальца. Губы сжаты, глаза мокрые. Миха молчит, вдруг она еще чего скажет. Когда она наконец снова начинает говорить, Колесник вдруг кивает; в его глазах что-то меняется. Впервые за все время он проявляет хоть какую-то реакцию.
– В конце концов, она научилась различать птичку по песенке.
– Я не понимаю.
Елена кладет руки на стол, ладонями вверх. Короткие пальцы с мясистыми подушечками,
– В конце концов, разница стерлась.
– После расстрела евреев немцы пришли к ним в дом – убивали, жгли, грабили. И партизаны тоже. Голодные, они выходили из болот с ружьями наперевес.
– Отец запирал двери, заколачивал гвоздями, но они все равно врывались.
– Она говорит, что боялась. Все время боялась. Женщин насиловали, мужчин уводили. Никому нельзя было верить. Все менялось каждую неделю, каждый день.
– Она пряталась в сарае. Иногда убегала на кукурузное поле. Иногда на речку, в камыши.
– Она вспоминает, как, не переставая, плакала и плакала ее мать, и как мужчины отнимали у них еду. Увели корову. Последнее, что у них оставалось.
Замолчав, Елена вытирает лицо. Из ее слабых легких тяжело рвется дыхание. Колесник, взглянув на нее, снова застывает. Когда она начинает говорить, он опускает глаза и смотрит на свои сжатые кулаки.
– Когда деревню сожгли, стали жить в землянках.
– Когда кто-нибудь приходил – жег, грабил, убивал, она не разбирала, кто это. Сразу убегала и пряталась.
– А если они пели, на своем языке, тогда можно было разобраться. День – немцы, на другой – партизаны. Потом еще русские добавились.
Миха перебивает. Ему важно знать.
– Кто из них был хуже всех?
Елена смотрит на мужа, и тот повторяет вопрос, а потом переводит взгляд на Миху, но не отвечает.
– Я имею в виду – коммунисты, фашисты, партизаны, красные… Кто был хуже всех?
У Елены по щекам катятся слезы. Миха видит их отблески возле рта, когда она поворачивается к свету. Не скажет. Возможно, она не хочет даже в такой момент показаться грубой, но Михе нужен честный ответ. Фашисты. Фашисты были куда хуже остальных.
Переждав немного, Миха спрашивает.
– И обо всем этом вы просто сожалеете?
Колесник переводит, и Елена смотрит на Миху сердито. Ответ адресует мужу.
– Она не понимает, что вы хотите сказать.
Миха пытается по-новому сформулировать вопрос, но у него не получается. Елена, поднявшись, что-то говорит; не Михе, одному только Колеснику.
– Она говорит, что на другие чувства уже не способна.
Миха собирает сумку, поглядывая в окно на вечереющую улицу. На крыльце, на стуле, сидит Елена, сложив руки на коленях. Михе в окно видна фигура, но не видно лица.
– Она вспоминает. Ей тяжело. Она через какое-то время вернется.
Колесник стоит и смотрит, как Миха смотрит на его жену.
– Елена сказала, что она сожалеет.
– Да.
– Сожалеет о вас и о брате.
– Да.
Миха ждет, пока Колесник разливает водку.
– У нас нет детей. Мы поженились, когда я вернулся. Елене было уже много лет. Она считает, что это кара за те времена.
– А вы?
– Что я?
– Вы тоже сожалеете?
– Нет.
– Нет?
Колесник поднимает глаза на Миху. Взгляд твердый. Очевидно, тут дело принципа.
– Вам хотя бы стыдно?
– Как я могу оправдаться?
Этого вопроса он ждал. Ответ у старика заготовлен.
– Как я могу оправдаться? И перед кем? Кто может меня простить?
Колесник смотрит на Миху. Никто. Никого в живых не осталось. Так Миха думает, но вслух не произносит.
– За себя мне не стыдно.
Миха ищет в стариковском лице слабинку, но напрасно. Не плачет.
– Вы тоже считаете, что это вам была кара?
– Нет.
– Даже тюрьма?
– Все равно нет.
– И бездетность?
– Нет.
Миха глядит на старика. Этот человек ему непонятен. Непонятны его резкие ответы.
– Ваша жена плакала, когда со мной разговаривала.
– Я плакал в тюрьме. После расстрела евреев несколько ночей плакал. Другие тоже. Я был неправ, когда расстреливал, и когда плакал, тоже был неправ.
Порой голос Колесника срывается на хрип.
– Елена плачет – она тоже неправа?