Темная комната
Шрифт:
– А ты о ком плачешь?
– Когда вижу кадры о холокосте?
– Да.
– О тебе. В тот миг. О себе. О ней. Пойду пройдусь, пусть поспит на свежем воздухе.
Мина размеренно ходит взад-вперед перед скамейкой в парке, пристроив малышку на плече. Миха смотрит на личико, лежащее на мягком шерстяном пальто матери. От утреннего холодка зарозовели щеки; ресницы, кажется, стали еще чернее и гуще.
– В
– Помню.
– Теперь я думаю о родителях, которые потеряли своих детей. Детей в концлагерях расстреливали в первую очередь, так ведь?
Миха кивает.
– Я думаю, как это, должно быть, ужасно. Жить после такого. Продолжать жить без них.
Малышка засыпает. Михе хочется взять ее на руки, но боится ее разбудить. Мина останавливается и начинает тихонько, из стороны в сторону, раскачиваться.
– Ты на эти вещи смотришь иначе. Каждый смотрит по-своему. Ты любил своего деда. Ты узнал о нем нечто ужасное, и теперь тебе кажется, что больше его любить нельзя. Естественно, ты об этом и плачешь.
Мина укладывает дочь в коляску, и Миха, подоткнув в ногах малышки одеяло, качает коляску ногой.
– Все это чересчур логично, я знаю.
– Да.
– Логичной быть непросто.
– Да.
– А ведь он, ты помнишь, и хорошее делал тоже. Тебя любил, опять-таки.
– Я не в состоянии об этом думать, Мина.
– Ясно.
Она снимает с ручки коляски сумку и роется в баночках с кремом и упаковках подгузников.
– Что бы ты делала?
– В каком смысле?
– Если бы это был твой опа.
– Честно, Миха? Не знаю. Может, помочилась бы на его могилу. Прости. Я не знаю. Вполне возможно, я бы вообще о нем не вспоминала, даже хорошего.
Ты на эти вещи смотришь иначе. Миха твердит про себя Минины слова, но никакого эффекта. Легче не становится. Он думает о себе, это правда. Эгоист. Но гораздо труднее ему думать о других, о тех, кто его сейчас интересует. Опа и Иосиф. Они убивали, а после этого жили еще целую жизнь. Это не выходит у него из головы: он прокручивает их шаги, распутывает нить за нитью. Годы и поколения. Не поправить. Ни раскаяния, ни прощения.
Ему противно о них думать. Не надо ничего говорить Мине, потому что ей тоже станет противно.
Уже
В трубке отдается эхо, звонят издалека. Неизвестный голос говорит на трудном немецком. Знакомый сильный акцент.
– Вам звонят от Елены Колесник.
Говорит женщина, но не Елена. Миха слышит Еленин говор где-то на заднем плане. Голос в трубке переводит.
– Я говорю с Михаэлем?
– Да, это я. Это Елена?
– Она рядом. Она хочет вам кое-что сказать. Просит вас сесть.
– Хорошо.
Миха остается на ногах.
– Елена говорит, что умер ее муж. Она очень вас жалеет. Себя жалеет, и вас тоже.
– Колесник?
– Да, Иосиф Колесник. Он умер во сне, и она похоронила его сегодня.
Миха слышит, как Елена без конца произносит его имя. Плачет. Ее голос становится отчетливее, она берет трубку. Говорит с Михой на белорусском. Он разбирает только имя ее мужа. Она тяжело дышит, и Миха только теперь понимает, как велико ее горе, видит, как она стоит в узком коридорчике, держит трубку и плачет.
– Елена, мои соболезнования. Мне очень жалко Иосифа.
Но в телефоне уже та, другая женщина.
– Елена просит вас приехать. Она отведет вас на могилу.
Миха чувствует, как молчит Елена, Миха рисует себе картину: вот она стоит в дверях кухни и ждет, что он скажет. В голосе вертится тысяча причин отказаться.
– Пожалуйста, передайте Елене, что я приеду.
Женщина переводит. Миха представляет, как Елена Колесник воспринимает ответ – интересно, улыбнулась ли она, что почувствовала.
– Я приеду через пару недель. Напишу, когда куплю билеты на поезд.
Когда Миха возвращается в спальню, Мина дремлет, рядом, запрокинув руки, спит малышка. Он сморит на них, а потом шепчет – тихо, чтоб не разбудить:
– Иосиф Колесник умер.
Он скажет это Мине утром. Совсем скоро.
Дорога хорошо знакома. Михе уже привычно ехать в неторопливых поездах и битком набитых автобусах. Он легко привык к мысли, что Колесник умер и он его больше не увидит, – и это удивляет Миху. Он-то думал, что все еще будет ждать: вот старик придет встречать его на остановку – и что дико ему будет идти до места одному, но ничего подобного.