Темная комната
Шрифт:
Почти полегчало.
– Что вы помните?
– Они несколько недель тут воевали, а потом спешно ушли. И однажды рано утром в городе оказались красные. Прямо в центре, возле церкви.
– В сорок четвертом.
– Угу. Они меня арестовали, вместе с другими такими же, а потом к нам и немцев стали приводить. Не всех, некоторые были уже мертвы, некоторые успели убежать, но приводили тех, кто остался. Похоже было на чистку гетто, фашистского гетто. Они стояли с нами на перекличке, и я помню, среди них был Аскан Белль.
– Вы
– Да. Русские вытолкнули его из строя. Они шли вдоль строя и вытолкнули его, поставили на колени. На главной площади. Они, естественно, были с автоматами. Ему к голове приставили автомат, и имя объявили – тот самый Белль.
Alles vorbei [18] . Финал. Опа Аскан Белль.
Миха не знает, что сказать. Думает: «Зря не записал». Магнитофон завернут в свитера и лежит на дне сумки, оставшейся в Андреевом доме.
18
Alles vorbei – буквально: все прошло (нем.).
– Еще что-нибудь помните?
– Русские собирались нас расстрелять. Некоторые хотели расстрелять нас прямо на месте. Потому-то они и держали нас в шеренге так долго: всё спорили. Я хорошо это помню.
– Он мой дед.
Колесник замолкает. Смотрит на Миху, и Михе на миг приходит в голову, что старик рассердился. Он собирался совсем не так это сказать, но так оно вышло.
Под Колесниковым взглядом Миха начинает нервничать, ерзать на стуле.
– Почему они хотели расстрелять моего деда?
– Они хотели расстрелять всех нас.
Миха сидит долго. Или ему кажется, что долго, и он пытается разобраться в охвативших его чувствах. Пытается понять, можно ли спросить то, что ему очень нужно знать. Напротив сидит Колесник, Михаэль слышит его дыхание и думает, что, наверное, сможет даже почувствовать, когда Колесник на него посмотрит и когда он отведет глаза.
– Он был здесь. Лето и осень сорок третьего.
Колесник дернулся. Миха замечает это краем глаза. Начинает снова.
– Скажите, он стрелял?
Задавая вопрос, Миха не смотрит на Колесника, ждет ответа. Но Колесник молчит, и Миха поднимает глаза.
Старик сидит, обхватив голову руками.
Фотография отодвинута на середину стола. Глянцевая поверхность снимка отсвечивает на солнце, и дедова лица не различить, только множество линий, покрывающих фотографию мелкой сеткою. И глубокий залом, пересекающий ноги.
– Иосиф!
– Он стрелял. Прости, Михаэль. Он убивал евреев и белорусов.
Хорошо,
– Вы сами видели?
Колесник трет глаза.
– Я про него знаю.
Знает.
Миха поднимает взгляд на Колесника, но тот смотрит в окно. Знает. Глаз старика не видать, но лоб явственно пересекла складка, и тень упала на лицо.
– Откуда вам известно?
– Сорок третий. Тогда все, кто здесь был… Все были за этим. Они все, и мы все.
– Но вы говорили. Вчера вы говорили, что стрелял не каждый. Тот человек, что покончил с собой…
– Я его запомнил потому, что он покончил с собой.
– Что вы хотите сказать?
– Простите.
Миха смотрит на Колесника, на лицо, спрятанное в ладонях. Вслушивается в голос, доносящийся из-под пальцев старика.
– Тех, кто не стрелял, было так мало. Их было так мало, что я могу назвать имя и описать лицо каждого, кто не стрелял.
Он-то знает. И Миха знает, что это правда.
– Понимаете?
Миха понимает, но молчит, изо всех сил прижимая кулаки к глазам.
По пути на автобусную остановку Миха с сумками проходит мимо дома Колесников. Когда Миха появляется в воротах, Колесник стоит в саду под деревом.
– Михаэль!
Колесник радуется и, улыбаясь, спешит по дорожке навстречу. Михе приходит в голову, что никогда ему к этому не привыкнуть; не приучить себя к симпатии Колесника.
– Может, поедите чего? Есть время заглянуть?
– Нет, к сожалению. Автобус должен скоро подойти.
– Тогда я вас провожу, ладно?
– Да. Спасибо. Отлично.
На остановке Миха оставляет Колесника с сумками, а сам идет купить яблок в дорогу. Яблоки ему не нужны, ему вообще ничего в дорогу не нужно, но не может он стоять со стариком и в молчании ждать автобуса.
Хорошо наконец уехать. Миха пытается, но не может почувствовать грусть, прощаясь с Колесником. И хотя Миха знает, что Колесник ему симпатизирует, все же ему кажется, будто и тот не слишком расстроен его отъездом.
Колесник, не дожидаясь, пока автобус отправится, прощается с Михой, на миг прижав к стеклу широкую сухую ладонь, и уходит. Миха сидит в одиночестве и ждет. Скорее бы автобус тронулся.
Мина то плачет, то смеется, и жалуется, что чудовищно устала. Как никогда прежде. Миха, к неудовольствию нянечки, ложится к Мине на постель. Когда няня выходит, Мина снова заливается смехом, а Миха отворачивает краешек одеяла и глядит на крохотное дочкино личико.