Тебя одну
Шрифт:
Я не двигаюсь.
Только чувствую. Ее. Разбитую. Дрожащую. Проклятую. Мою.
— Скажи хоть что-нибудь! — требует, заглядывая в глаза. — Объясни!
Это пиздец, ведь я знаю, что она не услышит.
— Не было другого выхода, Фиалка, — продавливаю хрипло, ласково приглаживая ее растрепанные волосы.
Она замирает. Всматривается. Знаю, что видит. Но ей мало. Резко толкает меня в грудь.
— Хочешь и дальше воевать?! До бесконечности?! Снова и снова разрушать друг друга?!
— Нет. Не хочу, — отражаю тихо,
В коттедж врывается охрана. Среагировали, блядь, на выстрел. Не прошло и года. Прошу их убраться на хрен. Сначала спокойно. Потом ревом.
— Съебались из моего дома, к чертовой матери!
Наконец, они отступают.
— Все чисто, — произносит один из них в рацию.
Дверь захлопывается.
Тишина.
Грудь Лии резко вздымается и опускается. Фиалка растирает слезы, которые уже сделали ее лицо красным, опухшим, мокрым и, очевидно, соленым.
— Это хуже сотни ударов в спину! — доносит уже без крика, но не менее внушительно. Голос дрожащий, до отказа насыщенный эмоциями, которые, кажется, несовместимы в одном человеке. Смотрю ей в глаза и понимаю, что в этой смеси есть все — и боль, и гнев, и грусть, и ненависть, и любовь, и тоска. — Ты просто… Просто выпотрошил меня!
Она не преувеличивает. Я не оправдываюсь, хоть дьявольски хочется. Особенно, когда Лия, не переставая плакать, поднимается наверх и возвращается уже с сумкой. Всхлипывая и шмыгая носом, собирает какие-то предметы по гостиной.
Не мешаю. Опускаюсь на диван, упираю в колени локти, сплетаю пальцы и прижимаю их к подбородку.
Внутри все рушится. В куче держит то, что Лия не кричит, как раньше, что никогда не простит. Что она не прощается навек. Что любовь, при всей тяжести ситуации, сильнее боли и ярости.
Я тоже другой. Разница есть даже со вчерашним. Да, блядь… Даже с утренним. Даже с той секундой, когда Фиалка вошла в дом.
И прежним я уже не стану.
— Где будешь? — все, что спрашиваю.
Она не смотрит. Сметает с полки какие-то фотографии.
— У бабушки.
Стискиваю пальцы крепче. Костяшки белеют.
— Я все так же сильно люблю тебя, — выдыхаю, наблюдая, как она мечется по комнате, собирая вещи. — Час назад думал, что буду тебя любить, даже если ты снесешь мне голову.
Руки Фиалки застывают, словно она слышит, но не до конца верит.
— А сейчас... — продолжаю, когда ее взгляд, наконец, цепляется за меня. — Сейчас я понимаю, что буду любить тебя, даже если ты окончательно выберешь себя.
Лия не двигается, не дышит.
— Я больше не нарушу твое пространство. Не сыграю на слабости. Не загоню в угол. Не возьму хитростью, силой, шантажом… — замолкаю, прокручивая в голове все, что мы пережили, и как же, мать твою, много дерьма я натворил. — Не заставлю выбирать меня через боль. Клянусь. Но я буду приходить, Ли. Буду носить тебе свою любовь, как кофе на завтрак.
Она уезжает.
Мне тяжело без нее. Но той безнадеги, что душила осенью, я не чувствую. Знаю, что мы еще встретимся. Что она снова посмотрит на меня так, как смотрела когда-то. Потому что любовь — это не про страх. Не про насилие. Не про принуждение.
Любовь — это про возвращение.
А мы, наконец, дошли до того, чтобы не уничтожить друг друга, а дать себе шанс. Вернуться в отношения, когда уляжется буря. По доброй воле.
Я верю в это.
[1] Адонай Элохейну, Адонай Эхад (иврит.) — Господь — Бог наш, Господь — Един.
41
По-моему, я заслужил поцелуй.
— Она тебе — членовредительство, а ты в нее — членовмешательство. Оптимальный вариант, чтобы действовать прямо сейчас, — распыляет свою философию Тоха, пока я кидаю мясо на гриль. — Уверен, что Шмидт простит тебе любую хуйню. Но бронник все же купи.
Я коротко ржу, потому как, хоть и с некой тоской, но действительно легко воспринимаю ситуацию.
— Хватит нести херню, лось. Тебя там на съемках «Смешариков» ждут.
— Пошел ты, олень. Меня ждут только девчонки.
— Ага, конечно. Прям ждут.
— Тебе телефон показать, сколько у меня запросов на вечер? — демонстративно трясет трубой. — Смотри, я кидаю «точку», и через десять минут здесь собирается толпа моих фанаток, — делает паузу, отхлебывает пиво и с мудрой мордой добавляет: — Потому что за хорошим ебуном бабы ходят табуном. Учись, салага.
— Никаких, блядь, «точек». Мне твои шалавы тут на хрен не нужны.
— Я теоретически, — отбивает, делая еще глоток. — Ладно, вернемся к делу. Ты, конечно, дебил еще тот. И, справедливости ради, причины комплексные. Не само насралось. Но, блядь, месяц прошел, как ты к ней «поговорить» ходишь. Пора признать, что это ни хуя не работает. Давай действовать решительнее.
— Угу. Сейчас возьму лом, и поедем высаживать Шмидтам дверь.
Тоха фыркает.
— Естественно, не так, чтобы угондонить отношения полностью. Но, блядь, мы не свидетели Иеговы, чтобы топтаться у порога. Сегодня, — акцентируя, вскидывает указательный палец, — мы войдем внутрь.
Я раздраженно двигаю языком под верхней губой и, не глядя, переворачиваю мясо на гриле.
— Позволь поинтересоваться, каким образом?
— Я записался к Ясмин на консультацию, — заявляет додик, всем своим видом кося под гения.
Скрипнув зубами, склоняю голову набок.
— О чем ты фантазируешь, гонимый? Она за деньги не принимает!
— Все верно. Не принимает. Знаешь, какую комбинацию я провернул, чтобы записаться? Все стратеги мира обосрутся!
— Это мы с тобой обосремся, если сунемся в дом к Шмидтам. Напоминаю, дятел: там даже кот агрессор.