Тебя одну
Шрифт:
Я, сука, замираю.
Жду, что старуха взорвется или сожжет нас прям в этой чертовой комнате.
Но она реагирует на удивление спокойно.
— Вы столько постигли, — проговаривает с той же издевкой. — Чего же вам недостает? Чем я могу помочь двум таким… мм-м… великим и чистым душам?
Тоха с максимально серьезным лицом прикладывает ладонь к сердцу.
— Нам недостает лишь одного, Всевидящая. Последнего ключа. Позволь нам встретиться с твоей внучкой. Взглянуть ей в глаза. Познать тайну
Ясмин откладывает колоду. Постукивая длинными ногтями по бархату скатерти, пытает нас взглядом.
И вдруг кричит:
— Амелия! Иди сюда!
Я моргаю. И задыхаюсь раньше, чем в комнату входит Шмидт.
Моя Фиалка.
Блядь…
Моя Богиня.
Едва ее взгляд проходится по нам, мир прекращает свое существование.
Она, конечно же, в три секунды нас вычисляет.
Мое сердце так вибрирует, что нет шансов, чтобы Лия этого не услышала.
Она борется с улыбкой, но в глубине ее восхитительных глаз все же пробегает тень веселья.
Естественно. Если бы я видел нас со стороны, я бы тоже ржал.
Сглатываю, думая о том, какая моя Богиня красивая. Даже в этой рваной майке и тех самых вязанных шортах… Мать вашу, да она шикарна!
— К нам тут забрели путники, которые желают пройти у тебя обряд просвещения, — передает Ясмин коротко.
Лия поджимает губы.
Я неосознанно облизываюсь, ненароком зажевывая часть своих ебаных усов.
— Хм… — выдает она задумчиво. — Какие люди…
Глаза ее мерцают.
Я уже знаю — нас сейчас уничтожат. Но мне абсолютно, блядь, похрен. А что до Тохи, то сам виноват.
Тем более что пока я кашляю в кулак, этот блаженный подрывается на ноги и, наваливая поклоны, практически требует:
— Благослови нас, Дева!
Шмидт щурится, будто ее защекотали. И резко прикрывает ладошкой рот.
Справившись с пробирающим нутро смехом, она вздыхает и, цокая язычком, многозначительно тянет:
— Ну, раз уж вы забрели ко мне на сеанс… Глупцы… То я приказываю вам пройти самопознание через танец.
Я медленно перевожу дыхание.
Идиот Тоха оживляется:
— Что за танец, Великая?
— Танец — это мощнейшая духовная практика. Он соединяет душу с телом и раскупоривает все закрытые чакры, — чешет Шмидт, отлично вливаясь в программу раскинутого Тохой цирка.
— Мы согласны! — заверяет ее он.
Лия подходит к древнему патефону, в граммофон которого только единорогов звать. Пару секунд копается и нажимает кнопку.
А так как это инструмент ее бабки… Сами понимаете, ждет нас не постижение космоса.
Boney M «Rasputin»… Ебаный стыд.
На пару со старухой Шмидт хлопает в ладоши, призывая нас начинать.
— Хей, хей, хей, — подзадоривает, как водится,
Где-то в глубине души я принимаю тот факт, что это самая унизительная хрень, которая со мной случалась. И я, мать его, танцую. Учитывая образ, нет ничего удивительного, что вскоре Лия с бабкой уже не могут сдержать смеха. Хохочут обе, заливаясь слезами и хватаясь за животы. А когда мы с чертовым лосем выходим на второй круг пляски, Фиалка еще и телефон достает.
— Варя делилась, что вы любите все под запись, — выписывает ехидна. — Ну же, адепты, не тормозите! Смелее! Активнее!
Мы подскакиваем. Делаем различные акробатические трюки. Тоха в прямом смысле мотню рвет. У меня слетают платок и очки. Хорошо, хоть борода Гэндальфа остается. Маячит, пока я летаю, норовя уцепиться за люстру.
— Меня сейчас хватит инфаркт… — рыдает в смехе Ясмин.
— Держись, бабушка… — подбадривает ее Лия.
Сама же с трудом держит телефон, так ее качает.
Я чувствую себя истинным. Истинным дураком. Отчаянным дураком. Но она смеется, а для меня это важнее всего. Мне от этого сносит башню.
Мы и без того скачем, как ебаные шаманы на кислотном рейве, а Фиалка без конца подзадоривает:
— Я хочу больше огня! Еще! Еще! Еще! Давайте, адепты, покажите, как в вас проникает космическая энергия!
И не успокаивается, пуская песню за песней, пока мы с Шатохиным не доходим до кондиции перепотевших и задыхающихся пенсионеров, которые два часа отбивали чечетку на встрече выпускников.
Я срываю бородку, швыряю ее на пол и дуюсь, как гребаная жаба. А лось, тяжело дыша, опирается на стену.
— Я надеюсь, никому из просветленных не нужно писать завещание? — продолжает гнать с нас Фиалка.
— Конечно, нет!
— Да я… Да мы…
Шмидт выставляет нас вон.
Кое-как выровняв дыхание, я рискую прижать ее к стене.
— По-моему, я заслужил поцелуй, — протягиваю, глядя ей в глаза.
Она не спешит уворачиваться. Я, блядь, почти верю, что она позволит мне себя поцеловать. Мое сердце сходит с ума. По телу начинают летать молнии. И все это уже не результат танцев. Это результат безграничной любви.
— Рано.
Голос ровный, почти холодный. Но взгляд… теплый.
— Рад был тебя увидеть, — говорю я ей.
И ухожу. Оставляя после себя шлейф табака, пота и к черту летящей привязанности.
Но зная точно — мы еще встретимся.
42
Мы эхо. Мы долгое эхо друг друга.
Сжимая чашку кофе, стою у стеклянной стены кабинета и смотрю, как в темноте отсвечивают окна танцевальной студии Шмидт. Скоро она закончит работу и начнет собираться домой.