Тебя одну

Тодорова Елена

— Хорошо, что не челюсть, — ржет Фильфиневич.

— Иди ты… — шлепаю его, но тоже смеюсь.

— Давай разомну, — предлагает свою бесценную помощь. И вскоре, конечно, уже массирует мне сиськи. — Прошло?

С горящими глазами киваю.

— Ты говорил, два часа есть… Что оставшиеся час пятьдесят пять делать будем?

— Зараза, — с хохотом оценивает шутку. И заявляет: — Пойдем на второй раунд. Давно мечтал, чтобы ты потверкала, сидя на моей члене.

— Потверкала? — фыркаю, но при этом жестко распаляясь.

—

Мы же в танцевальной студии все-таки, — напоминает, хитро поигрывая бровями.

И я, черт возьми, прыскаю новым приступом смеха.

Дима не дает мне толком проржаться. Вынудив снять лосины полностью, ловит за бедра и вскидывает вверх.

— Твоя бусинка прилипла к моему прессу… — комментирует пошло.

— Заткнись!

— Я бы даже сказал, присосалась.

— Дима! Рот!

— Ага-ага… — со смешком закрывает тему. И возвращается к прошлой: — Ну что, преподаватель, проведешь мне персональную тренировку? — хрипло мурлычет прямо в мое ухо.

— Выдержишь? — дерзко бросаю, цепляясь за его шею руками.

— Проверим, — ухмыляется и, не мешкая, опускается на пол.

Меня аккуратно, но уверенно нанизывает на свой молот.

Я веду бедрами — вверх-вниз, в сторону, выкручиваюсь, зажигаю.

— Господи, ведьма… — хрипит, пытаясь подстроиться под эту тряску, а потом вдруг звонко хлопает меня по заднице пятерней. — Ох, блядь… Я сдохну с тобой… Ты самая охуенная женщина на свете!

— Богиня, — подсказывая, опираюсь ладонями в его плечи и ухожу в глубокий тверк — резко, ритмично, вызывающе.

— Черт… Блядь… Да твою ж мать… — выдает Дима, судорожно вжимая пальцы в мою талию. — Богиня! Да, сука! Да! Богиня!

— Что, Владыка, уже теряешь голову? Так быстро? — издеваюсь, хотя сама уже на грани.

Не торможу, рассчитывая затверкать его до изнеможения, но он снова шлепает меня по заднице, стискивает лапами и сдергивает с члена. Бросает спиной на пол и сам сверху сваливается.

Лицо в тени, но глаза сверкают.

О да, он охотник. Я жертва.

— Ох… — выдыхаю, не успевая даже сфокусироваться.

— Что, Богиня? Показать тебе, кто правит твоим миром? — делает ставки, поднимая мои ноги повыше и снова заполняя до самого конца.

Я выгибаюсь, чувствуя, как внутри тотчас разлетаются искры.

— Дим… Дима… — цепляюсь за его плечи, за шею, впиваюсь ногтями в спину. — Еще… — выдыхаю, кусая губы.

— Еще? — в его голосе победное торжество. — Держись, Богиня.

И вот он уже трахает меня в том же бешеном темпе, с которым я только что тверкала на нем.

Я теряюсь. Мир размывается. В груди — агония, ниже — пожар, по венам — замкнувшие провода. Удовольствие налетает шквалом — хлещет, скручивает, выворачивает.

— Фиалка… — хрипит Дима, толкаясь до упора.

Его тело напрягается, мышцы каменеют, пальцы адски сжимаются на моих бедрах. Кончает так бурно, что меня чуть не размазывает.

Когда все стихает, мы еще немного

лежим, чувственно целуясь, а потом решаем, что делать дальше.

— Слушай, а поехали купим еды на себя и детей… Заберем их из кино и перекусим где-то на смотровой.

— Вот это я понимаю — деловое предложение, — одобряет Фильфиневич, хлопая меня по все еще голой заднице.

— Лучшее, что ты когда-либо получал, ведь правда?

— Сто процентов!

38

Я верю не только в царство небесное. Я верю в царство любви.

Ночь. Звонок.

И Дима оповещает:

— Началось.

Именно эта фраза знаменует перемены в, казалось бы, уже отлаженной жизни. Первенец моего мужчины готов появиться на свет.

— Я обещал Белле, что буду с ней в больнице во время всего процесса. Нужно поговорить с врачами, все устроить… — добавляет он, возвращая телефон на тумбочку. — Ты со мной? — спрашивая, притягивает меня к себе.

С нежностью трется губами о мои губы. Несколько раз целует.

Но я мало что чувствую.

Сердце получает укол такой силы, будто в него вонзилась стрела. Вонзилась и застряла. Я пытаюсь дышать с ней, не морщась от боли, которая захватила буквально все нутро.

А Дима, застывая, вглядывается мне в глаза и ждет какой-то реакции.

— Нет, конечно. Ни в какую больницу я не поеду. Четвертый час ночи. Я лучше посплю, — лениво отмахиваюсь и для наглядности между делом зеваю. — И потом… У меня с утра курсы — первый выезд в город. А после обеда занятия. Нужно быть свеженькой, как огурчик.

Дима выглядит крайне обеспокоенным и чересчур настороженным.

— Я бы не ехал, но у Беллы никого… — поясняет с ненужной внушительностью, будто пытаясь мне что-то втолковать.

Я резко прочищаю горло, всю поверхность которого оккупировало рвущееся в клочья сердце, и перебиваю:

— О чем речь, Дима? Разве я просила, чтобы ты не ехал? Я рада, что ты выполняешь свой долг.

— Да какой долг… — выдыхает он с каким-то раздражением. — Послушай, Ли…

— Ну ты издеваешься? — вновь перебиваю его я, уже пальцем на время указывая. — Все. Пока, — отворачиваюсь и выключаю свет на своей стороне. — Удачи. Пусть все пройдет как надо, — пожелав это, натягиваю на голову простынь.

— Даже не поцелуешь меня?

Я вздыхаю, выбираюсь из укрытия, исполнительно целую, ласково скребу ногтями его затылок и с улыбкой смотрю в его хмурое лицо.

— Это все, мой Господин?

Фильфиневич веселья, естественно, не разделяет.

Нервно облизывая губы, хрипло напоминает:

— Я тебя насквозь.

— Точно, — выдаю, вскидывая указательные пальцы вверх. Киваю, мол, принимается. И отражаю: — Я тебя тоже.

Еще раз целую и, махнув на прощание рукой, ложусь обратно. В ту же позу — с простыней на голове.