Тебя одну
Шрифт:
Тоха расправляет плечи.
— Я продумал все ходы.
— Охренеть ты молодец! И что же подразумевает твой великий план?
— Работаем под прикрытием.
Через час мы с этим долбоебом стоим у двери Шмидт, наряженные так, что хоть сейчас в программу «Дикость древних культур». Пестрые платки, расшитые балахоны, четки, браслеты, бусы и прочие амулеты — полный шарлатанский набор. Хрен его знает, к какой народности это относится, но факт остается фактом: на мне шелковый халат и чуни Алладина.
— Ты, блядь, реально конченый, — шиплю,
— Еще спасибо мне скажешь, — утверждает Тоха, беззаботно разглаживая складки на своем балахоне для просветленных.
— Встретить бы сейчас сотрудников «ФИЛИНСТАЛЬ»… — мандражирую я. — Начальник, сука. Серьезнейший человек, а вид как у мудилы.
— Я вижу только свет в конце туннеля, — протягивает Тоха, начиная играть свою шизанутую роль.
— Ебаный, блядь, маскарад, — скриплю я. — Мы не свидетели Иеговы, ты прав. Мы хуже.
Резко замолкаю, потому как дверь квартиры открывается, и перед нами вырастает Ясмин. Я еще помню, как она била меня распятьем по лбу, но сегодня страшит не это. Сука, конечно же, не это.
— Мир вашему дому, — выдает Шатохин, складывая перед собой руки и отбивая нижайший поклон. Я молчу, чтобы не выдать себя голосом, но пассаж приходится повторить. — Мы ищем очищения, сестра, — заливает этот шут, едва успев выпрямиться.
Твою мать… Кашляю в кулак, чтобы не заржать.
Ясмин изучает нас не меньше минуты. Я, мать вашу, обливаясь потом, несколько раз нервно поправляю очки, которые, к слову, тоже не Dolce&Gabbana, а чистейший Привоз-колхоз. Оправа на пол-лица, стекла мутные, звезды в углах. Чувствую ее пристальный взгляд. Пронзает, будто сканирует душу.
Все, пиздец… Сейчас вычислит. И борода Гэндальфа не поможет.
Тоха, этот ебанутый будда в балахоне, продолжая держать благостное выражение лица, кланяется еще раз и тем самым перетягивает внимание обратно на себя.
— Очищения, говорите? — вопрошает Ясмин, не скрывая подозрения.
Лось невозмутимо кивает.
— Истинного. Духовного. Полного, — тянет нараспев, упорото делая вид, что он сейчас не лютую хуйню несет, а декларирует древнее монастырское писание.
Ясмин сдвигает брови.
— Полного?
— Полного! — радостно вторит Тоха. — До дна!
«Сука… Идиот…» — сокрушаюсь я мысленно.
Но сокрушаюсь недолго. Потому что старуха вновь поворачивается ко мне.
Дерьмо. Дерьмище.
Если она меня узнает… Все, хана.
— А этот чего не разговаривает? — отмечает очевидную странность.
Шатохин без промедления подкидывает лапши:
— Он прошел обряд молчания, — сопровождает эту чухню какими-то околоритуальными жестами. — Семь дней! Ни единого слова!
Я, сука, киваю. Медленно, степенно, с достоинством монаха, хотя внутри теряюсь, то ли «орать» от этой сцены, то ли проваливаться в панику.
— Что-то он слишком напряженный для просветленного, — замечает бабуля Шмидт самым, блядь, ехидным тоном.
— Он… — подхватывает Шатохин, щелкая пальцами в поисках
Ясмин замирает. Еще сильнее хмурится.
Ну все… Я, мать вашу, готовлюсь к тому, что нас сейчас спустят, на хер, с лестницы.
Но… Бабуля делает шаг в сторону и распахивает дверь шире.
— Ладно, заходите, — качает головой. — Посмотрим, что с вами делать.
И мы заходим.
Я с трудом держу лицо. Тоха же, как обычно, играет свою роль с переизбытком пафоса — чинно склоняет голову и двигается так плавно, будто парит над землей.
Ясмин впереди, мы следуем за ней.
Мельком оглядываю обстановку комнаты, в которую нас заводит Ясмин. В целом все не так жутко, как я себе представлял. Да, свечи — всех размеров и оттенков, от обычных восковых до тех, что смахивают на жертвенные. Да, черепа — два на полке, один на столе, покрытый слоем благовоний, как торт глазурью. Да, хрустальный шар — с трещиной, так что, вполне вероятно, им старуха просто играет в футбол. Развешенными под потолком пучками гербария меня уж точно не впечатлить — такое видел в кладовках настоящих средневековых ведьм. Раскиданные по столу карты изображают, конечно, куда более шизоидные картинки, чем я вижу в своих снах с температурой сорок, но в принципе сатанинской жути не нагоняют.
Ни тебе змеиных хвостов. Ни лягушачьих лапок. Ни глаз в формалине. Банок с эмбрионами тоже не обнаружено.
Запах не то чтобы приятный, но терпимый.
Тоха лихо плюхается на стул у ритуального стола. Напротив Ясмин. Мне не остается ничего другого, как занять место рядом с ней.
— Мы же не сразу к вам пришли, — заряжает этот клоун, пока старуха тасует карты. — Мы преодолели уже достаточно большой путь очищения. Омовения в священных водах. Окуривание травами. Причащение грибами для расширения сознания. Внеастральный выход за пределы своего тела.
Я, блядь, давлюсь… И разражаюсь чахоточным кашлем.
— Не переигрывай, — хриплю, пока Тоха долбит меня своим костылем по хребту.
И засаживаю носком супер-туфли ему в голень, заставляю взвыть.
— Ебаный Экибастуз… — вот на что похож этот вой. Урод, конечно, сразу же исправляется. Сложив перед собой рученьки, закатывает глазоньки под потолок и начинает читать: — О Великая Вселенная, прими нас в свое лоно! Озари нас светом истины и направь на путь прозрения!
Я, блядь, тупо тихо офигеваю.
Ясмин слушает, чуть нахмурившись, но не перебивая. На ее лице что-то среднее между недоверием и интересом.
— Мы отреклись от суетного мира! Принесли свои бренные тела в жертву духам стихий и напитались видениями, ниспосланными нам через плоды земли, — продолжает Шатохин с выражением, которого от него так и не добилась учительница по литературе. — Мы постигли смерть эго! Узрели великий круг жизни! — льет и льет. И вдруг, прерывая сам себя, смотрит на старуху и выпаливает: — Мы слышали, у вас есть девица на выданье?