Тавриз туманный
Шрифт:
Продолжая беседу в том же духе, они вышли на балкон и сели в кресла у круглого стола, уставленного шкатулками с сигарами и папиросами. Подошел Сардар-Рашид и сел рядом с ними.
Кальян не подавали. Поняв, что ждут его разрешения, Гаджи-Самед-хан распорядился так, словно он был здесь хозяином:
– Подайте гостям кальян!
В несколько дверей, распахнувшихся одновременно, вошли слуги, неся пятьдесят кальянов. Звон хрустальных побрякушек заполнил гостиную, и ничего нельзя было расслышать. Разнесся аромат духов.
Гаджи-Самед-хан
Подали чай. Первые три стакана поставили перед консулом, Гаджи-Самед-ханом и Сардар-Рашидом.
Некоторое время в гостиной было тихо. Слышалось лишь позвякивание ложечек о стаканы да шумное дыхание курильщиков, выпускавших один за другим клубы зловонного дыма.
Наступала пора петь марсию. По традиции запрещалось пить в этот момент чай или курить кальян. Однако никому не хотелось прерывать столь приятное занятие. Наконец, снова раздался повелительный голос Гаджи-Самед-хана:
– Пусть ахунды начинают!
Было похоже, будто в пруд, где квакали тысячи лягушек, вдруг бросили камень. Голоса и звуки замерли. В гостиной воцарилась напряженная тишина...
Первым, по желанию Гаджи-Самед-хана, на минбар поднялся марсияхан Мохаммед-Али-шах Султануззакирин. Рассказывая о трагической гибели имама Гусейна, он вызвал на глазах присутствующих слезы. По существующему в Тавризе и на Кавказе обычаю марсияхан должен находиться на минбаре всего десять-пятнадцать минут. Поэтому после краткого вступления Солтануззакирин запел:
– Когда были убиты все приближенные святого Сейидушшухеда, он сел на своего Зюльджанаха* и выехал на площадь, где шло сражение. Обращаясь к войскам Куфы и Шама, Имам Гусейн сказал: "Есть ли среди вас храбрецы, которые любя и уважая моего деда-пророка, возвещавшего народу волю бога, помогут нам в трудном положении?" Святому Сейидушшухеду никто не ответил. Лишь в шатре призыв имама услышал его шестимесячный сын, святой Али-Акпер. Выпростав руки из пеленок и заплакав, младенец ответил вполне внятно: "Отец мой, я тебе помогу!"
______________ * Зюльджанах - крылатый конь.
О святой Гусейн! Как желал бы твой раб послушный Солтануззакирин, чтобы в тот момент, когда ты просил о помощи, казаки императора были там. Они в один голос ответили бы тебе:
"Я Аби-Абдулла*, мы готовы отдать жизнь за тебя".
______________ * Аби-Абдулла - еще одно имя имама Гусейна.
Присутствующие оплакивали убитого имама, били что есть силы себя по голове, но взгляды их были устремлены на царского консула. А он, не желая показывать всем свое удивление, смешанное с презрением, закрыл лицо платком.
Сардар-Рашид и Гаджи-Самед-хан плакали по-настоящему. Многие участники траурного собрания самобичеванием
Видя все это, консул решил про себя, что народ, барахтающийся в смрадной луже суеверия, опьяненный религиозным дурманом и фанатизмом, никогда не сможет сопротивляться колонизаторской политике царского правительства, у него на это не хватает ума и воли.
Вслед за Султануззакирином на трибуну поднялись еще четыре марсияхана, но им не удалось заставить правоверных плакать так, как это сделал Султануззакирин.
Церемония кончилась. Мусульмане, собравшиеся сюда лишь для того, чтобы показаться царскому консулу и Гаджи Самед-хану, выпить чаю, покурить кальян, послушать марсию, начали расходиться.
Консул, Гаджи-Самед-хан и я перешли в другую комнату, где воздух не был отравлен едким дымом кальяна и дыханием огромной толпы. Здесь был сервирован ужин. Нина, играя порученную ей роль, пришла приветствовать Гаджи-Самед-хана. По случаю траура она была в черном. Следуя тавризским традициям, она сначала поцеловала руку Гаджи-Самед-хану, а потом, поздоровавшись с консулом, удобно уселась в кресло и обратилась к ним обоим:
– Нет никакого сомнения, если бы не траур по имаму Гусейну, вы не осчастливили бы своим присутствием наш дом.
Гаджи-Самед-хану это понравилось, он одобрительно похлопал Нину по плечу и, гладя ей волосы, сказал:
– Молодец, доченька, молодец!
В разговор вмешался консул:
– Многие девушки хотели бы сейчас быть на вашем месте, Нина.
С полчаса они втроем оживленно беседовали, потом консул взглянул на часы, давая понять, что пора уходить. Заметив это, Нина возразила:
– Прошу вас, не смотрите на часы. Для вас и его превосходительства я собственноручно приготовила ужин. Если господин консул разрешит, мы пошлем машину старшей и младшей ханум, чтобы они тоже оказали нам честь, поужинав вместе с нами.
Консул охотно согласился.
– Я не возражаю, посылайте машину. А еще лучше - сразу же позвоните, пока машина приедет, они уже будут готовы.
В ожидании женщин снова подали чай и кальян. Гаджи-Самед-хан обратился ко мне:
– Наш уважаемый хозяин ежегодно устраивает такое траурное собрание в память имама Гусейна или это первый случай?
– В прошлом году нам помешала смута. Но теперь, когда благодаря усилиям вашего превосходительства и господина консула, в стране установились тишина и порядок, мы можем спокойно дышать и выполнять свои обязанности перед богом и его пророком. Кроме того, есть и другая причина. Нина-ханум была тяжело больна, не было надежды на ее выздоровление. Мы дали обет десять дней справлять траур по имаму Гусейну и снарядить за свой счет двадцать человек, которые изъявят желание поехать на поклонение его гробнице в том случае, если она поправится от тяжелого недуга.