Сыщик

Бушков Александр Александрович

Вадецкий выглядел скорее озабоченным, чем задумавшимся.

— Вы знаете, я всегда старался играть по возможности честно… — произнес он медленно. — И того же требую от других. Не исключено, что услуги, которых вы от меня требуете, стоят гораздо больше…

— Вот это вы бросьте, любезный Карл, — сказал Бестужев твердо. — Вы ведь сами давно убедились, что никакой такой особой выгоды вам из Штепанека не извлечь… Не так ли? Я хорошо информирован обо всех бесплодных попытках извлечь из аппарата Штепанека серьезную выгоду…

Он говорил внушительным, безапелляционным тоном. Блефовал самым наглым образом — но видел по лицу собеседника, что угодил в яблочко: Вадецкий неприкрыто погрустнел, понурил голову.

— Вы же знаете, что я

говорю чистую правду, — продолжал Бестужев, закрепляя успех. — Вот это, — он с ухмылочкой кивнул на золото, — свалилось на вас как манна небесная, вы и на десятую долю этих денег не могли рассчитывать, больше вам никто не даст, вы это прекрасно понимаете. Так что зарубите себе на носу: я человек, можно сказать, подневольный. Это не мои деньги, это деньги моих нанимателей. Мне поручено действовать в пределах именно этой суммы. Превышение ее не предусмотрено. В конце концов… — Он цинично улыбнулся. — В конце концов, вы не в диких африканских джунглях его спрятали и не сделали невидимкой, как в увлекательном романе англичанина Уэльса… вам доводилось читать? Короче говоря, он где-то в Вене. Если мы не договоримся, я просто-напросто отправлюсь в частное сыскное бюро, их в столице множество. Штепанека мне рано или поздно найдут, эти господа знают свое дело… и обойдется мне это гораздо дешевле… а вот вы, Карл, при этаком раскладе не получите ни гроша. И всю жизнь будете себя корить за глупое упрямство. Я просто-напросто хочу сберечь время… но если вы будете ломаться, я заберу деньги и пойду к сыщикам. Они возьмут гораздо меньше, Карл… Аппарат Штепанека — не иголка в стоге сена… Итак? Алчность или здравый рассудок?

— Черт бы вас побрал со всеми потрохами… — уныло заявил Вадецкий.

— Это означает, что мы договорились?

— Да…

— В таком случае остается один-единственный, незатейливый вопрос, — деловито сказал Бестужев. — Какую сумму вы желаете получить? Только эту тысячу или еще пять?

— Ну разумеется, все…

— Резонно, — кивнул Бестужев. — И очень разумно… Что вы опять замялись?

— Я не вчера родился, — сказал Вадецкий с прежней настороженностью. — Видывал виды, знаю жизнь с изнанки… Крупные фирмы вроде той, от которой вы пришли, кое в чем не лучше, уж извините, разбойничьих шаек…

— Вполне возможно, — безмятежно сказал Бестужев. — Се ля ви, как говорят французы… Что вас беспокоит, Карл? Я не собираюсь вас обманывать, деньги вы получите сполна…

— А если ваших хозяев не устроит ни аппарат, ни Штепанек? — серьезно спросил Вадецкий. — И отыграться вы захотите на мне?

— Господи боже мой! — с досадой воскликнул Бестужев. — Да что вы такое говорите? Кто это будет на вас отыгрываться? Вы ведь честно выполните свою часть договора, вот и все…

— Ну, мало ли что… — сказал Вадецкий. — Вам, быть может, представляется, что вы приобретаете некое несказанное сокровище, а на деле все обстоит иначе… Вам известно, что аппарат Штепанека отвергнут военным министерством как не имеющий никакого военного значения?

— Прекрасно известно, — сказал Бестужев. — Ну и что? Это заботы господ военных, к которым я не имею никакого отношения. Я представляю промышленников, предпринимателей, а не военных. Моим нанимателям известно об аппарате все. И они хотят его приобрести именно в таком виде, в каком он существует. Так что оставьте дурацкие страхи, Карл. Никто не собирается покупать кота в мешке. И к вам не будет ни малейших претензий.

— А вы знаете, что этот болван намерен требовать за свой аппарат сто тысяч золотом? Даже теперь, когда он, собственно, остался у разбитого корыта? Он стоит насмерть, как спартанский царь под Фермопилами: либо сто тысяч, либо ничего. Он, по-моему, начинает понемногу повреждаться умом…

— Ну а какая разница? — пожал плечами Бестужев с самым невозмутимым видом. — Требует — заплатим.

— Серьезно?

— Это же не мои деньги, Карл, вы не забыли? В мои обязанности не входит давать финансовые советы моим нанимателям.

Если они намерены заплатить столько, сколько Штепанек потребует, мне-то что? Я свое вознаграждение получу в любом случае, а в прибылях фирмы я не участвую, и экономия ее средств меня нисколечко не волнует…

Не отводя взгляда от аккуратных рядков золотых монет, Вадецкий улыбнулся чуточку жалко, потер лоб, вернулся к столу и налил себе еще коньяку. Сказал неуверенно:

— Мы могли бы встретиться завтра, и я отвез бы вас к Штепанеку, прямиком туда, где он сейчас…

— Так не пойдет, Карл, — мягко сказал Бестужев. — Сейчас всего два часа пополудни, а вы меня собираетесь заставлять ждать до завтра? Мне почему-то кажется, что в голове у вас — а она бесспорно умная — родилась очередная комбинация. Вы расстанетесь со мной, а сами кинетесь к Штепанеку, скажете, что от его имени заключили сделку с солидным покупателем, а потому потребуете жирный процент… Что-то в этом роде, а? Ну, не убивайтесь так, дело, в принципе, совершенно житейское, оборотистый человек такие комбинации придумывает моментально… Вот только меня это категорически не устраивает. Чересчур уж легко вы хотите заработать, а деньги легко не даются. Поэтому без всяких «завтра». Мы сегодня же отправимся к Штепанеку… и я, уж простите, не намерен вас более от себя отпускать. Я стану вас опекать, как строгая тетушка — юную неопытную девицу… Не бывает легких денег, Карл…

Уныло глядя в пол, Вадецкий не без уважения произнес:

— Вот теперь я окончательно поверил, что вы и в самом деле связаны с коммерцией, с финансистами… Чувствуется хватка, как же…

— Ремесло такое, — усмехнулся Бестужев.

— Можно вас кое о чем попросить? Вам ведь, собственно, все равно…

— Да?

— Вы можете, когда начнете вести переговоры со Штепанеком, представиться не коммерсантом, а военным агентом в штатском? Совершенно неважно, из какой страны, хоть из Экуадора… Хоть солидности ради следует подобрать более серьезную державу.

— Зачем вам это?

— Это пойдет на пользу не мне, а вам! — огрызнулся Вадецкий. — Понимаете ли… Он буквально помешан на славе военного изобретателя. Откуда такая мания у человека сугубо штатского, мне решительно непонятно. Но все именно так и обстоит: он возмечтал, чтобы в военном деле имя Штепанека стало столь же нарицательным, как Шрапнель, Галифе, Максим, Маузер… Я краем уха слышал от знающих людей, что его аппарат можно с успехом применять и в совершенно мирных областях жизни — но сам Штепанек эти стороны не рассматривает вовсе, он хочет, чтобы его имя оказалось увековеченным в истории военного дела… Именно по этой причине у меня с ним ничего и не вышло… то есть, я имею в виду, я не смог получить никакой выгоды. Богом клянусь, серия звонких статей о мирном применении аппарата Штепанека и произвела бы фурор, и позволила бы мне заработать кое-какие деньги. Но он, будто дервиш одержимый, только и твердит что об огромном военном значении своего телеспектроскопа. А это европейской читающей публике скучно. В Европе по-настоящему большой войны не было уже почти сто лет после окончательного разгрома Наполеона. И наверняка не случится еще лет сто. Европейский читатель абсолютно не воспринимает сенсации, связанные с военными новинками, нечего и думать на них заработать… А я такие надежды на него возлагал! — воскликнул Вадецкий с неприкрытой обидой.

— Понятно, — сказал Бестужев. Добавил осторожно: — Как считаете, можно мне назваться… скажем, полковником шведской армии?

— Да почему бы нет? Швеция давненько не воевала, но все же солидная монархия, страна с богатой военной историей… — Он то и дело поглядывал на стол, и, наконец, не выдержал: — Раз уж мы договорились, можно я…

— Сделайте одолжение, — кивнул Бестужев.

Пригубливая коньяк, он смотрел, как Вадецкий складывает золотые аккуратными столбиками, как тщательно заворачивает их в клетчатый носовой платок, а платок бережно прячет в карман пиджака. Спросил небрежно: