Сыны Амарида
Шрифт:
Очевидно, Магистры устроили погребальный обряд, чтобы обмануть Транна, и эта гипотеза подтвердилась на следующее утро, когда Баден и Сартол уехали, оставив товарища. Конечно, во всем этом нельзя было быть до конца уверенным. Возможно, в сговоре были Сартол и Транн или Сартол действовал в одиночку. Поэтому вместо того, чтобы перерезать Транну глотку или вступить с ним в союз, он украл одного коня и освободил остальных. По крайней мере, это дало ему время удрать из лагеря и броситься в погоню за Магистрами.
Однако чем больше он думал над ролью Бадена во всем этом деле и над действиями Сартола, тем больше убеждался, что эти двое совместными
Он уже не помнил, когда решил убить их. В общем, это даже нельзя было назвать решением. Они убили Джессамин и Передура и были виновны в гибели Джарида и Элайны. Даже если они сами не участвовали в нападениях, на их совести были убийства в Серне и разрушение Каэры. Разумеется, Магистры заслуживали смерти. Более того, их нужно было срочно остановить. Бегство в Амарид доказывало, что они собрались захватить власть над Орденом. Оррис не мог допустить, чтобы так случилось.
Убить их трудно, особенно сейчас, когда у него почти не осталось сил. Его рука инстинктивно потянулась к рукояти кинжала, который он носил в складках одежды. Он снова мрачно усмехнулся. Выслеживать и приканчивать добычу в этих травах он умел. Мощь Магистров не поможет им, когда кровь из горла Бадена обагрит почву и клинок погрузится в череп Сартола по самую рукоять. Тем не менее надо быть вдвойне осторожным. В случае неудачи он мог пополнить ряды Неприкаянных.
— Порази тебя Арик, Терон! — сказал он в ночь. — Тебя и твое проклятие!
Проклятие Терона. Он никогда особенно не задумывался об этом. Понятно, что Пордат был не бессмертен, но пока ястреб жил, маг не находил причины для беспокойства. И потом, он надеялся, что быстро найдет новую птицу — за месяц, может, за два. Ему никогда не приходило в голову, что можно потерять любимца в бою или что придется столкнуться с такой опасностью без своей птицы. И все же сила и отвага были теперь нужны ему как никогда, а у него не было ни возможностей, ни воли. Он знал, что нужно сделать, но в то же самое время боялся — впервые с тех пор, как стал взрослым. Смерть не страшила его, но стать Неприкаянным!
Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. "Да поразит тебя бог, Терон", сказал он сквозь стиснутые зубы.
В последнее время он много слышал, как старые и молодые члены Ордена говорят о незаслуженно забытом наследии Терона. Магистр не меньше, чем Амарид, преуспел в обуздании Волшебной Силы и при основании Ордена, говорили многие маги. Он заслуживал, чтобы его имя связывали не только с проклятием. Оррис не разделял этого чувства, особенно сейчас. Честь, которой заслуживал Терон, сводилась на нет ужасом, на который он обрек Неприкаянных. Далее до этого Первый Магистр рассматривал Волшебную Силу как путь к власти и богатству, а Амарид — как возможность служить стране. Оррис знал, что его точку зрения относительно недостаточного участия Ордена в управлении Тобин-Сером рассматривают как поворот к философии Терона,
Оррис сел и посмотрел на север. Если бы Баден и Сартол уже уехали, он бы услышал стук копыт их коней или почувствовал бы, как дрожит земля. Он решил, что они легли спать и что ему самому можно без риска последовать их примеру. Когда-нибудь, другой ночью, он подкрадется к лагерю и убьет спящих Магистров или умрет, пытаясь это сделать. Но сегодня, усталый и еще не вполне оправившийся после битвы с Сартолом, он нуждался в отдыхе.
Тяжело опустившись на большую залитую солнцем скалу над рекой, Глин выронил посох с кроваво-красным камнем и приказал огромной черной птице спрыгнуть с его плеча на землю. Потом он осторожно снял кожаную обувь, осмотрел стертую до крови ногу и цветисто выругался.
— Калбир говорит, мы должны изъясняться на тобинском, — сказал Кедар, с некоторым трудом выговаривая слова древнего языка. — Вдруг; мой, кто услышит. Так что, если вздумаешь ругаться, никакого брагорийского!
— От тобинских проклятий мне не станет легче, — раздраженно ответил Глин на своем родном наречии. — Они скучные. И потом, мы у реки — кто меня здесь услышит?
— Не знаю, — сказал Кедар на тобинском. — Сартол утверждает, волшебники могут увидеть нас. А вдруг они еще и услышат?
— Не боюсь я этих волшебников, — проворчал Глин по-тобински. Он посмотрел на свои ноги и снова выругался. — Да ты только взгляни, Кедар. Ужас один.
— Не хочу я смотреть на твои вонючие ноги. А мои болят и без напоминания. Давай надевай ботинки, и пошли.
Глин покачал головой и перебрался поближе к воде.
— Сначала я их помочу немного. И тебе будет не вредно.
— Не хочу. — В голосе Кедара послышалось раздражение. — Надо двигаться дальше. Мы должны были дойти сюда еще вчера. Через два часа солнце зайдет, а нам еще идти и идти. А вообще-то, здесь труднее оценивать расстояния, чем дома. Здесь столько травы и так мало домов...
— Ну ладно, ладно. Через минуту буду готов.
Глин сунул ноги в ледяную воду, сжав зубы.
— Сейчас же, Глин! — настаивал Кедар.
Глин оглянулся на своего дюжего светловолосого спутника. Кедар выглядел почти по-дурацки в этом зеленом плаще. Он был убийца — Глин сам видел, как он в драке вырвал у человека руку, — а вынужден был изображать этакого оракула с птицей. Глин едва не рассмеялся. Он попробовал представить себя со стороны — в таком же наряде, с короткой бородой и сломанным в той же драке носом (человек, который это сделал, был уже мертв). Он тоже, должно быть, выглядел глупо, и все же не так, как Кедар. Конечно же нет.
— Ну же, Глин! — рявкнул Кедар. — Калбир давно нас ждет. И как ты собираешься объяснить ему, почему план провален?
— Не боюсь я Калбира, — сказал Глин, но тут же встал и осторожно прошел туда, где стояли его ботинки.
Кедар запрокинул большую голову и расхохотался, сощурив глаза.
— Да уж, мы Калбира не боимся. Нальским крысам не по нутру сточная канава.
Глин молча уставился на приятеля.
— Да не раскисай, Глин. Я ничего такого не имел в виду. Мы все его боимся, и даже я, хоть и крупнее его вдвое.