Sweet dream
Шрифт:
Потом взялся за мышь, покопался в «рабочем столе», раскрыл папку с фотографиями, посмотрел Жене в лицо, растянул плакатное фото на все 19 дюймов монитора. Подумал: скорей бы ее уже уволили, боже… Скорей бы уволили…. эту…… суку…
Виталий плыл по волнам океана. Всюду, насколько хватало глаза, была только вода — яркая и синяя, того восхитительного бирюзового оттенка, который бывает только во снах и на рекламных плакатах. Вода была очень теплой и совсем не соленой, словно он
Не хватает только неба с нарисованными в «Фотошопе» облаками, подумал он и задрал голову. Небо и впрямь было нарисованным, но не на компьютере, скорее напоминало грубый набросок цветными карандашами. В некоторых местах клубящаяся белизна резкими мазками выходила за твердо очерченную границу облаков, словно затушевкой занимался маленький ребенок. Виталия эклектичность пейзажа почему-то не удивила, он даже нашел в этом что-то милое, словно бы и впрямь пришедшее из далекого, чистого, как неразбавленный кокаин детства.
На волнах показался плот. При ближайшем рассмотрении — просто несколько бревен, связанных между собой веревкой. На бревнах, свесив босые ноги, сидел человек в почти полностью сгоревшей одежде, лицом чем-то похожий на Михаила Лермонтова. Он помог Виталию вскарабкаться на плот и указал на место рядом с собой. Обратив внимание, что одет в короткие купальные панталоны в синюю полоску, какие были в моде лет сто назад, Виталий послушно опустил ноги в воду.
— Ты кто? — спросил он, с любопытством вглядываясь в усатого незнакомца.
— Александр Гликберг, — представился тот.
— Кто??
— Александр Гликберг.
— То есть Саша?
— Да, можно и так, — миролюбиво согласился тот. — Саша Черный.
— Почему черный? Хотя… — Виталий посмотрел на обугленную, распадающуюся на куски одежду незнакомца, его закопченную щеку и умолк. — Понятно…
— Что понятно?
— Да ничего. — Он глупо улыбнулся. — Ты на поэта одного похож. Только у того усы были тоньше.
— А я и есть поэт, — Саша отколол от бревна щепочку и бросил ее в воду.
— Да ну?
— Ага.
— Только тот поэт умер давно. Еще в девятнадцатом веке. Пиф-паф.
— Ну и что? Я тоже умер, только позже. Мы все умрем.
— И кто же ты теперь?
— Никто. Просто Саша.
Виталий вздохнул:
— Ну вот, ты хотя бы Саша. А я вот всю жизнь Виталий. И хоть ты тресни, не могу стать Виталиком.
— А ты этого точно хочешь?
— Ну, для одной девушки — точно. Хотя уже не знаю…
— Кто ищет, тот найдет. Просить не пробовал?
— Насчет имени-то? — Виталий поболтал ногами в воде. — Пробовал.
— А она?
— Не хочет. Она вообще хочет только того, чего хочет сама.
Поэт покосился на него, ущипнул себя за ус.
— Сам-то понял, что сказал?
— Более чем. Ощущение
— Тогда пошли ее в жопу, — сказал Саша бесцветным голосом. — Забей хуй. Свет клином не сошелся.
— Уже забил, — Виталий виновато опустил взгляд на руки. Им овладело странное чувство d'ej`a vu, словно этот разговор он уже где-то слышал. Или не слышал?
— Понимаешь, — сказал он после паузы. — Я, конечно, не знаю, как там было у вас в…
— Я умер в 1932 году, — подсказал Саша, провожая взглядом летящего альбатроса, — на пожаре.
— Ага. Так вот, я не знаю, может быть, в то время и принято было высказывать всё в лицо, но я не такой. Да и вообще, разве можно словами описать любовь? — Вздохнув, Виталий сплел пальцы в замок, вывернул его наизнанку, расцепил пальцы, снова сплел. — Жизнь без нее потеряла смысл, но мне не хотелось быть посланным так же, как она послала всех остальных. Примеров перед глазами было достаточно — взять хотя бы нашего шефа…
— В мое время перед красивым букетом не могла устоять ни одна девица, — туманно заметил Саша.
— Эта устояла без труда.
— Странно. И что, даже не поцеловала тебя в знак благодарности?
— Неа. За четыре месяца — ни разу, даже в шутку. Просто улыбнется, и всё. А по глазам не поймешь — то ли не доверяет мне, то ли не понимает ни фига, то ли ей просто доставляет удовольствие мною помыкать. — Виталий насупился, покачал головой, сплюнул. — Я уже себя пустым местом начал ощущать! Вот скажи — я урод?
— Нет, не урод. — Саша серьезно посмотрел на него. — А знаешь, я вспомнил, еще девицы в мое время любили бывать в синематографе…
Виталий с натужным смешком хлопнул его по колену:
— Хорошая шутка! Нет, Саша. Я думаю, для синематографа уже поздновато.
— Почему?
— Потому что общение с ней уже приносит мне только злость и боль! Теперь я могу ее только ненавидеть и презирать за то, что она никак не остановит распад моей личности. Кто она — дура, стерва или ей просто плевать на чужие страдания, я не знаю, и уже не хочу знать! Мне теперь хочется одного — чтобы она исчезла из моей жизни!
— А ты не пробовал искать причину в себе?
— Пробовал, сто раз пробовал. Саша! — Виталий схватил его за руку. — Пусть я сам виноват, что влюбился, но слышать от нее каждые полчаса шуточку «чего-то хочу, не знаю кого» — это уже слишком! Если я ей безразличен — могла хотя бы не втаптывать меня в грязь!
— А что другие мужчины?
— Не знаю. Если бы кто-то был явный, я бы давно уже бросил эту затею. Но ведь нет никого! Хотя, может, я ошибаюсь… — Виталий пожал плечами. — Она такая улыбчивая стала в последнее время, загадочная. — Он сокрушенно потер лоб. — А, хрен с ней и ее загадками. Я очень устал.