Sweet dream
Шрифт:
«Может быть, поэтому я сам решил делать рекламу? — спросил он себя, разглядывая тонкие белые линии на запястьях. — Наверное. Чтобы не быть обманутым, я сам сделался обманщиком. Но решило ли это мои проблемы? Ни на йоту. На самом деле, меня по-прежнему легко обмануть. Но этот не тот обман, не тот сладкий сон, которого я желал бы. Взять вот хотя бы этого чувака, который занял мой любимый столик. Он, наверное, думает, в какой клуб ему податься сегодня вечером. Какую бабу снять. Он даже заранее представляет, как он ее трахает, — но когда он реально будет ее трахать, то представит на ее месте Уму Турман или Ксению Собчак, потому что иначе не сможет кончить. А кончить он захочет непременно на ее лицо, чтобы всё было как в немецкой порнухе — недостижимом идеале его пубертатных фантазий. Этот блондин, как и многие,
Он обернулся к парню со смайликом на футболке. Тот сидел вполоборота, прямой как палка, и с тоской смотрел в окно. Потерев растерянно подбородок, Виталий пожал плечами. Неожиданно захотелось подсесть к этому чуваку и пожаловаться на жизнь. Просто выговориться, и неважно, что тот ответит. Эффект попутчика, елки-палки…
Сам удивившись этому желанию, он отвернулся.
Женя заходила к нему всё чаще. Послушав музыку, которую Виталий ставил за работой, она как-то поинтересовалась, нет ли у него Лу Бега. Назавтра он по дороге на работу купил диск Лу Бега «A little bit of mambo», соврав ей, что взял его дома. Теперь издевательство над мушиными свадьбами проходило под зажигательные латинские ритмы. Еще через неделю из интернета была скачана песня «Волчица», и каждый их перекур стали сопровождать взволнованные вопли Александра Добронравова, которому, судя по всему, отказывалась давать какая-то баба, и бедняга очень от этого страдал.
— Глупая песня, — сказал как-то Виталий. — Не пойму, почему она тебе так нравится. Ты считаешь себя волчицей?
— Почему сразу глупая? — Женя стряхнула пепел в блюдце. — Нет, не считаю. Но укусить могу.
Она показала зубы. Виталий вскинул руки, сделал преувеличенно испуганное лицо, и оба рассмеялись.
Со временем он стал находить кайф в ее музыкальных вкусах, понемногу начиная считать их своими. Хотя скажи ему о таком кто-то пару месяцев назад, он бы не поверил. Когда однажды Женя сказала, что ей нравится эта электроника непонятного происхождения, которую он слушает у себя за дверью, Виталий внутренне возликовал — ему всегда казалось, что от его музыки всех передергивает. И дверь в свой кабинет с тех пор всегда оставлял приоткрытой, хотя, вообще говоря, открытые двери бесили его с глубокого детства — с тех пор, как у него дома жили хомяки. Пушистые комки часто выбирались из своей коробки и разбегались по квартире, а отец, приходя пьяным, постоянно наступал на них, множа маленькие могилки в кустах за домом и заставляя Виталика плакать от бессилия…
Всё было хорошо, всё было прекрасно. Огорчало только то, что для друзей и знакомых он был Виталиком, но Женя упрямо продолжала называть его полным именем, как, впрочем, и всех обитателей офиса. Вместе с тем она никогда не отказывалась остаться после работы и выпить с ним пива (от халявного вина к лету всех уже тошнило). Поразмыслив, он решил, что девушке, возможно, и самой хотелось бы общаться более доверительно, но рабочая обстановка к этому не вполне располагает, и абстрагироваться от нее возможно только когда рядом нет посторонних. А поскольку гора не шла к Магомету, и все его попытки вытащить Женю куда-нибудь заканчивались неудачей, Магомет решил довольствоваться теми условиями, которые имелись.
Объявив войну официозу на работе, он устраивал по утрам просмотры фильмов в переводе «от Гоблина», по три раза в день таскал секретаря на обед, бегал для нее в киоск за мороженым, а количество перекуров довел до просто неприличной цифры (у него даже возникла идея сделать плакат для Минздрава, изображающий могильный холмик из окурков с надгробием в виде сигаретной пачки). Производительность труда, конечно, полетела к черту, но оно того стоило: мало-помалу общение пошло свободней, и так постепенно выяснилось, что с родителями Женя не живет с 15-ти лет. По ее словам, оба предка сильно пили, а отец плохо обращался с ней и часто бил. Потом она поступала
Найдя в этом что-то высокомерное, Виталий какое-то время дулся на нее, потому что получалось, что с такими взглядами на жизнь Жене неплохо живется и самой, и в чьем-либо участии она, похоже, не особо нуждается, но происшедшее спустя несколько дней заставило его забыть об этих мыслях.
Утром леди-секретарь явилась на работу с опозданием, расстроенная, повесила сумочку мимо стула, клиентам по телефону отвечала невпопад, несколько раз уходила курить на лестницу сама, без него, а когда водитель Слава попытался отпустить какую-то свою обычную шутку, ответила что-то очень резкое. Виталий вышел в коридор поглядеть, что стряслось, и Женя быстро убежала в туалет, а Слава в ответ на его взгляд только покрутил руками, тихо буркнул себе под нос «дура» и вышел из офиса, хлопнув дверью.
Дождавшись, когда после пяти все слиняют домой, Виталий подошел к Жене. Она сидела на своем рабочем месте, катая в руках синий зонтик.
— Чего домой не идешь?
— Да так… — раздув ноздри, Женя принялась изучать иконки на мониторе. — Сделать надо еще кое-что.
— Понятно. А почему не зашла за весь день ни разу? Я, вот, фильм новый достал, посмотреть не с кем.
— Неохота что-то, — сказала она, думая о чем-то своем.
— Неохота фильм смотреть или неохота заходить?
Женя промолчала. Выждав, чтобы пауза стала предельно выразительной, он подошел к ее столу и навис сверху, сложив локти на монитор:
— Ну что случилось-то?
— Да так. Думаю о своем.
— Пива хочешь?
— Не знаю.
— Значит, хочешь. Клади зонтик, пошли, — Виталий распахнул дверь кабинета
На своей территории он почувствовал себя уверенней. Включил Лу Бега, открыл пиво, и, спустя полтора часа и четыре бутылки, наконец, расколол Женю на откровение. Захмелев, она рассказала об одном парне по имени Николай, с которым пыталась встречаться в начале весны, но он оказался не тем человеком, не смог понять слово «нет» («козел», подумал Виталий) и с тех пор везде преследует ее, поэтому она, собственно и согласилась сменить работу. И потому засиживается в офисе, что боится однажды встретить его на улице. Она уже почти забыла о нем, но сегодня утром Николай встретился ей на улице, и она опасается, что это не случайность…
Виталий понимающе покивал, после чего решительно провел ее до дома, и с тех пор это стало какой-то нечаянной традицией. Она брала его под руку, он надевал на лицо шутливо-зверское выражение, и так они шли несколько кварталов, болтая, хихикая и иногда заворачивая в парк, чтобы покурить на скамье. В квартиру его никогда не приглашали, но он каждый раз представлял этого омерзительного, оставшегося ни с чем Николая, «двухметрового, с огромными кулаками», и всё равно чувствовал себя на коне. Возвращаясь потом домой, он часто заходил в тот же парк, бродил, покуривая, по освещенным фонарями аллеям и заочно радовался своему счастью, ожидая момента, когда вес наконец-то будет взят.
Но время шло, недели сменялись неделями, темы для разговоров постепенно иссякали, а долгожданного чуда не происходило. Как будто пластинку с удивительно красивой песней вдруг мучительно заело на предпоследней строке, круг за кругом не давая взмокшему солисту добраться до верхней октавы…
В неосознанном стремлении замазать прорехи, стремительно проступающие в полотне реальности, Виталий сам не заметил, как снова начал пить — сначала в парке, по дороге домой, потом уже и дома… А после того, как на город пыльными протекторами наехал знойный август, и Женя стала подолгу зависать на телефоне, часами улыбаясь кому-то неизвестному, пил уже без остановки.