Святые Спиркреста
Шрифт:
Она выглядит худее с тех пор, как я видела ее в последний раз, блеск ее волос немного потускнел, глаза окантованы розовым. Ее глаза встречаются с моими, и весь воздух выходит из нее.
— Мне так жаль, Дора. Мне так жаль.
Я проталкиваюсь мимо нее в ее комнату и позволяю ей закрыть за собой дверь. Ее спальня, где мы так много времени проводили, сидя на ее кровати и болтая, где мы делили ее стол, пока я помогала ей с эссе, теперь кажется холодной и незнакомой.
Я чувствую холод.
Сначала, в момент осознания, я чувствовала себя ледяной, застывшей в шоке от
— Я не понимаю. — В конце концов мой голос становится не твердым и решительным, а слабым и дрожащим. — Ты сказала ему? Зачем тебе говорить ему?
— Мой отец работает у вас, и он предложил оплатить мое образование, все… Но Дора, он сказал мне, что хотел, чтобы я убедилась, что с тобой все в порядке, что у тебя не будет никаких проблем, и…
— Ты была… — Я провела рукой по лицу, внезапно обессилев. — Ты шпионила за мной? Все эти годы?
— Не шпионила, просто… просто следила, чтобы с тобой все было в порядке, чтобы с тобой не случилось ничего плохого… Дора, ты мне как сестра, и у твоего отца такие большие планы на тебя, что я просто хотела поступить правильно и помочь.
— Все это время. — Вся злость вытекает из меня. Я чувствую себя такой слабой, что могу упасть. Я отступаю назад, хватаясь за дверную ручку. — Ты шпионила за мной. Ты… — Мои глаза наполняются слезами так быстро, что изображение Инессы превращается в искаженное размытое пятно. — И ты рассказала ему о нас с Закари. Он пришел из-за тебя.
— Я рассказала ему только потому, что волновалась. — Инесса делает шаг вперед, поднимая руки. — И я никогда не думала, что через миллион лет он будет так зол, я никогда не думала, что все это когда-нибудь случится, клянусь тебе, Дора, клянусь своей жизнью, перед Богом.
Я смотрю на нее сквозь слезы и ничего не говорю.
Я вообще ничего не чувствую.
Правда в том, что я ей верю. Инесса любит меня — любит слишком сильно, слишком открыто, чтобы это было ложью. И у моего отца и у нее, вероятно, было много времени, чтобы забить ей голову ложью, убедить ее в том, что все, что она делает, — для моего же блага.
Мой логичный, здравый ум может понять все эти вещи. Мои логичные, здравые глаза видят Инессу, в каком она состоянии, как она опустошена.
Но мое сердце, которое я так хорошо оберегала все эти годы, которое доверяло больше всего на свете, — мое сердце не чувствует ничего, кроме боли.
Глубокой, темной, уродливой боли.
Боль, от которой, как мне кажется, я никогда не смогу исцелиться.
— Он обещал мне, что не скажет тебе, — фыркает она. — Он обещал, что ты не узнаешь.
Я вытираю слезы с глаз и выпрямляюсь. — Мой отец не очень хороший человек, Инесса.
— Не он — твой Закари. Он сказал мне, что не расскажет тебе.
— Он не говорил.
— Тогда откуда ты знаешь? — Ее голос срывается на крик.
— Ты была единственным человеком, который знал. Единственной, кому я рассказала. Единственной, кому я доверяла.
И тогда, поскольку мне больше нечего ей сказать, я поворачиваюсь спиной и покидаю ее
Противостояние с Инессой никогда не входило в мои планы, но в конце концов это стало тем завершением, которое мне было необходимо. В ту ночь я плакала до упаду, но на следующее утро проснулся с необычным новым чувством. Освеженной. Возрожденной.
Я смотрю на себя в зеркало: мои короткие волосы, такие светлые сейчас, ловящие золотистые отблески раннего утреннего солнца, легкий румянец на щеках, глаза, которые кажутся гораздо менее пустыми.
Я не просто выгляжу по-другому, я чувствую себя по-другому. Легче, свободнее, но и старше.
Впервые я чувствую себя полностью, целиком и полностью собой.
Настоящей Теодорой.
И, как оказалось, настоящая Теодора — сильная, стойкая, умная и трудолюбивая.
Я догоняю задания по "Апостолам" и пропущенные материалы по предметам. На экзаменах мой разум кристально чист, все знания, хранящиеся во мне, предстают передо мной с идеальной ясностью.
С началом экзаменов большинство классов распалось, и семинары "Апостолов" были приостановлены. Последняя неделя экзаменов — это еще и срок сдачи последнего задания по апостолам.
— "Есть только одно добро — знание, и только одно зло — невежество" — Сократ. Обсудите.
Мистер Эмброуз не ограничивает нас в количестве слов для этого эссе. Я думаю, это его способ проверить нас, увидеть, как много мы узнали и насколько мы способны выразить себя. Я пишу эссе на шесть страниц; у меня было много времени, чтобы поразмышлять о природе добра и зла, знании и невежестве.
Но я также до сих пор не разговаривала с Закари. Не знаю, почему. Я твержу себе, что это потому, что я слишком занята экзаменами — мы оба заняты. Это часть правды, но не вся.
Правда в том, что я не знаю, что ему сказать. Я не знаю, как отменить все, что было сделано, или исправить все, что было сломано.
Я не знаю, как сделать так, чтобы все стало хорошо, но я знаю одну вещь, которой Закари хочет больше всего на свете. Я знаю, что он тоже этого заслуживает.
И вот в день последнего срока сдачи задания по "Апостолам" я подаю заявку.
Но это не мое шестистраничное эссе.
Это, в своем роде, мое извинение перед Закари и признание в любви.
Я выхожу с выпускного экзамена по литературе, испытывая странное чувство безмятежности.
Взяв сумку в маленьком коридорчике за пределами экзаменационного зала, я выхожу на теплый солнечный свет и делаю глубокий вдох, наполняя легкие ароматом свежескошенной травы и жимолости.
Отойдя от здания, я задерживаюсь среди деревьев, стараясь не раздавить колокольчики у своих ног. Студенты по одному или парами выходят из темного портала входа в экзаменационный зал, и я жду, пока не замечу Закари.