Святые Спиркреста
Шрифт:
Лука пожимает плечами и запихивает в рот еще одну ложку еды. — И что?
— Так ты ее поцеловал?
— А что ты хочешь, чтобы я сказал? Она чертовски сексуальна, почему бы мне не поцеловать ее? Ты же не требовал ее себе.
— Никто не может претендовать на нее. Она человек, а не вещь.
— Именно. — Лука откидывает со лба прядь бледно-коричневых волос и одаривает меня акульей ухмылкой. — Она может поцеловать меня, если захочет. Она может делать все, что захочет, и если она захочет фу…
Я хватаю его за воротник, прежде чем он успевает закончить фразу, и наполовину выдергиваю его из кресла.
— Тронешь
Он смотрит на меня, мгновение не понимая, а затем разражается хриплым смехом.
— Как скажешь, Блэквуд.
Я отпускаю его и ухожу под недоуменными взглядами наших друзей.
Но на случай, если Лука мне не поверит, тем же вечером я наведываюсь в оранжерею Спиркреста. Там растет олеандровое дерево — оно уже не цветет, но это неважно. Мне нужен всего один листик, чтобы подсыпать Луке небольшую дозу олеандрина.
Всю следующую неделю ему плохо, настолько плохо, что он вынужден на время покинуть кампус. Если он и уловил связь между моей угрозой и своим внезапным недомоганием, то никогда об этом не упоминает.
После этого я не чувствую никакой вины. Даже наоборот, мне кажется, что ему очень повезло.
Я использовал только листья олеандра. Если бы я использовала кору, то могла бы отравить Луку розагенином.
А это почти так же смертельно, как стрихнин.
Когда я в очередной раз вижу ее, Теодору, на еженедельной лекции "Апостолы", мы сидим в противоположных концах небольшой аудитории в Старой усадьбе.
В этом месяце мы изучаем эстетику и этику (ирония судьбы, учитывая мой неудачный этический выбор в последнее время). Мистер Эмброуз заканчивает свою лекцию, написав на доске вопрос.
Что делает что-то красивым и почему?
Он поворачивается к нам лицом с серьезной улыбкой.
— На этот раз я не хочу, чтобы вы все рассматривали этот вопрос слишком теоретически. Мне не нужны расплывчатые и бессвязные рассуждения о том, что может сделать что-то теоретически прекрасным для какого-то теоретического человека. Я хочу, чтобы вы сказали мне, что делает что-то красивым в ваших глазах. Я хочу, чтобы вы привели мне конкретный пример того, что вы считаете красивым, и я хочу, чтобы это было исследовано. Что это за вещь? Почему она прекрасна? Как вы определяете красоту, и какое значение вы ей придаете?
Мои глаза сами собой ищут Теодору.
Она сидит, положив подбородок на ладонь, и смотрит на мистера Эмброуза. Но ее веки немного тяжелы. Рот расслаблен и слегка прижат ладонью. Тяжелый плащ ее волос падает на плечи, как лунный свет.
Я со вздохом отвожу взгляд.
В общем-то, я подходила ко всем заданиям мистера Эмброуза с честностью и уязвимостью. Но для этой конкретной оценки у меня нет ни единого шанса быть правдивым
Потому что, если бы это было так, мне пришлось бы признать, что красота для меня — это тихая девушка с блестящим умом, капитан команды по дебатам со спокойным голосом и учебники, испещренные цветными аннотациями. Красота для меня — это девушка с холодной кожей и далеким взглядом, девушка, которая любит детские книги, но редко смеется. Красота для меня — это шелк
Мое определение красоты начинается и заканчивается Теодорой.
А что касается ценности, которую я ей придаю, то она неизмерима. Ради нее стоит умереть, ради нее стоит жить. Возможно, убить или хотя бы отравить. Она стоит каждой академической неудачи, каждой беспокойной ночи, всех страданий, тоски и безнадежности.
Она не стоит всего. Она и есть все.
Так как же я могу на нее злиться?
Я уже собирался отправиться в библиотеку, чтобы совершить паломничество во имя искупления, когда на прикроватной тумбочке завибрировал телефон. Я заканчиваю натягивать толстый шерстяной джемпер, который только что достала из гардероба, и беру телефон, чтобы увидеть имя Заро, высветившееся на экране.
Мы почти не общались с тех пор, как она приехала в Спиркрест. Максимум, что я от нее получал, — это отрывистые полусообщения, в которых кричат обида и едва сдерживаемый гнев.
Я немедленно отвечаю.
— Захара? Ты в порядке?
— Тебе нужно отозвать свою гребаную собаку. — Ее голос дрожит от ярости. — Точно. Сейчас же.
Я вздрогнул. — Не называй его так.
— Почему нет? Разве он не именно такой? Ты щелкаешь пальцами, и твой маленький сторожевой пес выбегает, чтобы пощелкать меня по лодыжкам и держать в узде?
Ее слова пронзили меня, и во мне вспыхнуло чувство вины. Вина за них обоих: Яков — за то, что превратил его в охранника, а Захара — за то, что превратил ее в пленницу.
— Прости меня, Захара. В мои планы не входило держать тебя в узде или заставлять чувствовать себя так, как я. Почему бы тебе не рассказать мне, что происходит?
— Ничего не происходит! Я не могу чихнуть без того, чтобы этот огромный олух не сделал вид, будто мне угрожает смертельная опасность!
— Где ты?
— Это не твое гребаное дело! Ты не мой гребаный отец, как и твой тупой друг, и никто из вас не может указывать мне, что делать! Отзови его — сейчас же!
Она вешает трубку, прежде чем я успеваю что-то сказать.
— Черт, — бормочу я про себя.
Я звоню Якову. Он отвечает на первом же звонке.
— Привет, — ворчит он.
— Что происходит? Где вы двое?
— Кинг-Лейн, — говорит Яков. — Лондон.
Я хмурюсь. Кинг Лейн — один из самых эксклюзивных клубов в Лондоне. — Кинг Лейн? Как она туда попала?
— Она познакомилась с парнем в другом клубе.
— Парнем? Какой парень?
На заднем плане я слышу шум транспорта и женский голос, произносящий целый ряд оскорблений. Захара.
Яков говорит дальше, невозмутимо и спокойно.
— Говорит, его зовут Эрик. Типа крипто-бро. — На мгновение наступает тишина, Заро говорит на заднем плане, а затем Яков добавляет: — Он пригласил ее к себе в отель. Она хочет пойти. Я думаю, ей не стоит. Теперь ты попался.
Я начал вышагивать, сама того не осознавая, мой желудок завязался узлом, пульс участился вдвое по сравнению с тем, что было до того, как Заро позвонила мне. Прежде чем я успеваю ответить, раздаются какие-то звуки, а затем голос Захара сменяется голосом Якова в трубке.