Святые Спиркреста
Шрифт:
— Ну что ж, вот тебе и приз, — говорю я, заполняя тишину, оставшуюся после Закари, который стоит передо мной, застыв и стиснув челюсти. — Может, в следующий раз предложишь мне что-то, что ты действительно можешь мне дать.
С той же довольной ухмылкой, которую он подарил мне ранее, я поворачиваюсь и ухожу.
За пределами учебного зала тишина почти оглушительная. Я пьяна, как никогда раньше, и темный коридор колышется вокруг меня, пока я иду. В конце коридора во мраке появляется лицо, и это меня пугает.
Я подхожу ближе и издаю
Мраморный бюст Аполлона на постаменте — бога музыки, поэзии и стрельбы из лука. Я подхожу ближе, пока не оказываюсь прямо перед ним. Я смотрю в пустые глаза и провожу кончиками пальцев по локонам его волос, по складкам плаща, который он носит, перекинув через одно плечо.
Он красив, безбородый, с серьезным выражением лица — почти хмурым, а легкий изгиб его пухлых губ прорисован скульптором в мельчайших деталях.
Я наклоняюсь вперед, закрываю глаза и прижимаюсь губами к губам Аполлона.
Мрамор холодный под моими губами — метафора холода в моем сердце. Я лгала Закари из гордости, я причинила ему боль из мести, но я не чувствую ни удовлетворения, ни триумфа.
Я вообще ничего не чувствую.
Марк Аврелий писал в своих "Медитациях": "Насколько более тягостны последствия гнева, чем его причины". Легко сказать, если вы склоняетесь к философии стоицизма, которая ценит логику превыше всего остального.
Позволить логике управлять вашими действиями — благородная цель, но как она работает, когда алкоголь берет верх и вы вдруг начинаете действовать из чистого, мелкого импульса?
И значит ли это, что естественный импульс человечества — это эмоции, а логика, следовательно, неестественна?
Не знаю. Раньше я думала, что на все есть ответ, если только приложить достаточно усилий, чтобы его найти. Сейчас я нахожусь на последнем курсе колледжа, на втором курсе программы "Апостолы", и все, что я знаю наверняка, — это то, что я вообще ничего не знаю.
Хотя нет, кое-что я знаю наверняка.
Что мои действия во время вечеринки в учебном корпусе имеют последствия. Впервые я осознаю это на уроке литературы, когда впервые вижу Закари после вечеринки.
Мы, конечно, сидим рядом друг с другом, поскольку все учителя английского в Спиркресте считают, что единственный способ получить высшую оценку — это помогать друг другу, не понимая, что единственное, что нами движет, — это конкуренция, а не сотрудничество.
Закари приходит первым и уже садится, когда я вхожу в класс. Я подумываю о том, чтобы вообще не приходить, но у меня были отличные результаты по литературе, и я не могу заставить себя дать Закари потенциальное преимущество над собой, пропустив урок. Я проскальзываю в комнату, прижимая к себе сумку, и быстро сажусь, доставая учебники и позволяя волосам упасть, как занавес, между мной и Закари.
Если
— Итак, друзья, сегодня наступил момент, которого мы все так боялись, — пятая сцена второго акта "Отелло". Когда мы только начали читать пьесу в начале сентября, я попросил вас прочитать до пятого акта, но не дальше. Может ли кто-нибудь из вас догадаться, почему?
Одна из девочек в комнате поднимает руку. — Потому что вы хотели, чтобы мы сделали предсказания о том, чем все закончится?
Профессор Элмахед качает головой. Другая девушка поднимает руку. — Потому что вы хотели посмотреть, как мы будем страдать?
Профессор Эльмахед смеется.
— Неужели я такой прозрачный? Мои инструкции были четкими, и я вежливо попросил. Так почему же я точно знаю, что некоторые из вас нарушили мои инструкции и уже прочитали эту сцену? Я подозреваю, что некоторые из вас даже уже закончили пьесу.
Она стоит посреди парт, немного позади той парты, которую я делю с Закари, но я все равно чувствую тяжесть ее взгляда на нас.
— Как вы ответите на мое обвинение, Теодора? — спрашивает она.
Я вздыхаю. — Мне очень жаль, профессор.
— Закари? — спрашивает она.
Закари поворачивается, чтобы посмотреть на нее, и я позволяю себе украдкой взглянуть на его профиль, пока он говорит.
— Я прочитал ее, профессор, хотя извиняться не буду. Я прочитал ее до занятий — уверен, вы понимаете, что классическая литература с цветными персонажами в главной роли ограничена.
— Мм… — Губы профессора Элмахеда забавно искривились. — Отличный ответ, Закари. Ответ политика. Тем не менее, поскольку вы оба уже читали эту сцену, вы лучше всего подходите для того, чтобы оживить этих персонажей. Я знаю, что вы оба справитесь с этой сценой.
Мое сердце замирает, и я обмякаю в своем кресле. Закари обожает читать вслух и всегда один из первых добровольцев, а я — наоборот. Чтение вслух перед классом заставляет меня почти дрожать от волнения.
Но я лучше знаю, как отказать профессору Элмахеду. Даже если бы я наотрез отказался читать, она из тех учителей, которым вполне комфортно сидеть в мучительной тишине и ждать, пока я подчинюсь ее воле.
Прежде чем кто-то из нас успевает что-то сказать, профессор Эльмахед театральным жестом открывает свою копию пьесы.
— Акт пятый, сцена вторая, — читает она. — Спальня в замке: Дездемона спит в постели. Свет… — Профессор Эльмахед делает сильную паузу. — Горит. Входит Отелло.
— Как бы вы хотели, чтобы я прочитал Отелло в этой сцене, профессор? — спрашивает Закари, поднимая взгляд от страницы. — Грустным? Неохотным? Сердитым? Решительным?
— Почему бы вам не сказать мне, Закари? Что бы чувствовал Отелло?