Святые Спиркреста

Рид Аврора

— Боль, — сразу же отвечает Закари. — Как будто он вот-вот все потеряет. Как будто он уже все потерял.

Профессор Элмахед кивает, и Закари начинает монолог Отелло.

— Это причина, это причина, душа моя…

Его голос глубок и почти дрожит от эмоций. Он читает дальше, привнося в голос Отелло мир боли, когда он обдумывает последствия лишения Дездемоны жизни, когда понимает, что ее убийство станет точкой невозврата, то, что он никогда не сможет вернуть или отменить.

Но Отелло прерывает свой монолог — он должен разбудить спящую Дездемону,

чтобы встретиться с ней лицом к лицу. И хотя он собирается убить ее, он все еще любит ее — любит отчаянно.

Именно поэтому он будит ее поцелуем.

Закари делает паузу в конце своей реплики, чтобы дать профессору Элмахед прочитать указания к сцене. Она делает это тихим тоном, полным благоговения.

— Целуя ее, — читает она. Она поднимает глаза и спрашивает: — Как, по-нашему, он ее целует?

— Как первый поцелуй, — тут же отвечает Закари. — Со всей нежностью, благоговением и важностью первого поцелуя.

— На самом деле это их последний поцелуй, — говорю я, мое терпение наконец-то лопнуло. — И он собирается убить ее. Он целует ее поцелуем лжеца, поцелуем предателя.

Закари сжимает челюсть, но его голос остается каменным.

— Она — любовь всей его жизни. Каждый их поцелуй — это первый и последний поцелуй, каждый поцелуй — судьбоносный. Вот что делает любовь. Она все обостряет, все делает чистым, насыщенным и важным. Каждое прикосновение, каждое слово, каждый носовой платок с клубничными пятнами — и да, каждый поцелуй. — Он резко и неожиданно улыбается. — Однажды, Теодора, ты поцелуешь того, кого действительно любишь. Может быть, тогда ты поймешь.

У меня открывается рот. Я смотрю на профессора Элмахеда, глаза которого расширились. Я теряю дар речи, и жар заливает мои щеки так, что я молюсь всем святым, чтобы не покраснеть.

Профессор Элмахед разражается недоверчивым смехом.

— Когда литература затрагивает истинные эмоции, часто бывает так, что грань между вымыслом и реальностью стирается. Закари, позвольте напомнить вам, что Отелло — не реальный человек, как и Дездемона — как и их поцелуй, если уж на то пошло. С другой стороны, Теодора — реальный человек, и вы только что поговорили с ней так, как, возможно, не следовало. Подумайте о том, чтобы извиниться перед ней после урока — наедине. А теперь давайте продолжим чтение, пожалуйста.

Мы заканчиваем читать сцену — Отелло звучит обиженно и отчаянно, но не раскаивается, а Дездемона полна гнева и печали. Мы позволяем своим эмоциям проникать прямо в персонажей, и все смотрят на нас, как на немного сумасшедших.

Возможно, так оно и есть.

Глава 26

Олеандровое обещание

Закари

По окончании урока Теодора собирает свои вещи и выходит из класса, как заяц, который чувствует горячее дыхание гончих на задних лапах.

Профессор Элмахед прав: я должен извиниться перед Теодорой. Мое поведение на уроке было грубым, незрелым и граничило с ребячеством. Я вел себя как отвергнутый любовник,

который попался в колючую сеть отказа и разочарования и набросился на объект своего желания.

Я позволил себе стать беспутным Родериго, чья безответная одержимость Дездемоной скорее приведет ее к гибели, чем позволит ей быть счастливой с мужчиной, которого она любит.

Вот только Теодора — не Дездемона, а Лука — не Отелло. Она поцеловала его не потому, что влюбилась в его историю, его боль, его храбрость. Она поцеловала его не из-за любви и даже, как я подозреваю, не потому, что хотела этого.

Почему она его поцеловала? Потому что он был рядом и потому что он был единственным молодым королем, который мог подойти к Теодоре? Лука поцеловал бы Теодору не вопреки тому, что она моя, а именно благодаря этому. А Теодора знает? Поэтому ли она его поцеловала?

Я прокручиваю в голове эту загадку с тех пор, как в последний раз видел ее. Мое желание к Теодоре отражает ее желание ко мне — так почему же она поцеловала его, а не меня?

Истина, которую я ищу, поэтична и сложна. Такова природа истины в поэзии, в литературе, в философии. Истина романтизируется как нечто великое и исполненное, как катарсис откровения.

В реальности же правда обыденна, очевидна и ошеломляюща.

Теодора могла поцеловать Луку только потому, что хотела этого. Что она могла. Что он был рядом.

Она могла поцеловать его без всякой причины.

Теодора живет в клетке моего сердца, где она существует как соперница, друг, компаньон, ангел, любовник, приз, завоеватель, святой и мудрец.

Вот только все это время настоящая Теодора жила в реальном мире. Она жила реальным существованием — таинственным существованием несчастливого лета, нетронутых блюд, поцелуев, отданных мальчикам, достаточно смелым, чтобы принять их. Как я могу винить ее за это?

Я не могу.

По логике вещей, я должен отпустить это. Я должен отпустить боль. И я должен обязательно извиниться перед ней за свое неприемлемое поведение в классе.

Но я не могу сделать ничего из этого. Я не могу отпустить это. Я не могу отпустить боль, которая впивается в меня, словно шипы, вонзающиеся в мою плоть. И я определенно не извиняюсь перед ней.

И я не веду себя зрело, с честью или самообладанием.

Я поступаю совершенно наоборот.

— Ты поцеловал Теодору? — спрашиваю я Луку тем вечером, прерывая его на половине ужина.

В обеденном зале вокруг нас шумно, и Эван с Севом, сидящие напротив Луки, удивленно поднимают глаза.

— Кто тебе сказал, что я это сделал? — спрашивает Лука, не дрогнув.

Его волосы всклокочены от пота, а рот полон еды, так что я думаю, он только что вернулся с тренировки по фехтованию или стрельбе из лука. Но без своих фехтовальных клинков или лука и стрел Лука худой и слабый, как стебель тростника, и сейчас я хочу только одного — переломить его пополам.

— Так и есть.