Сувенир
Шрифт:
Ни с того, ни с сего?
Энджела медленно выпрямилась на сиденье. Ее пробрал ледяной озноб. Она мысленно вернулась к вечеринке, терзая память, пытаясь припомнить ответы Бонни на свои вопросы. Инстинктивная убежденность. Определенность. Все подходило. Но потом Бонни спросила: И ничего плохого так и не произошло?
Нет, ничего, была вынуждена признать Энджела.
Но это было четыре дня назад.
Энджела скатала салфетку в тугой влажный шарик. Вот к чему все это было. К гибели
Может быть.
Задумавшись над этой мыслью, Энджела попробовала убедить себя в ее соответствии истине. Но какая-то частичка ее «я», робкая, полная страха частичка, не желала убеждаться. Не потому, что эта мысль подразумевала слишком много: она подразумевала слишком мало.
Было нечто большее; страхи Энджелы нашептывали ей, что это лишь начало. Айсберг. Показалась лишь его верхушка — острая, белая верхушка. Под которой притаилась чудовищная гора ледяной опасности. Целая миля глубоко погруженного, безбрежного, смертоносного льда, который неумолимо надвигался, чтобы раздавить хрупкие скорлупки их жизней.
Энджела посмотрела на Шона. Разве можно было объяснить ему это?
Она не могла. И не хотела. Он никогда не понял бы ее.
Опустив окно, Энджела закинула скатанную в шарик салфетку так далеко, как сумела.
Вечером, пока Шон разжигал жаровню во дворе, Энджела, растянувшись на диване в гостиной и бережно держа в ладонях стакан охлажденного вина, слушая ирландские записи Шона.
Она благодарила Бога, что этот день кончился. Он был третьим по счету в веренице дней, которые Энджела с удовольствием стерла бы из памяти. Чувствуя себя начисто лишенной эмоций, выжатой досуха наподобие кухонных губок миссис Салливэн, она ждала от спиртного облегчения.
Вино начинало помогать. Тугая пружина у Энджелы внутри раскручивалась: сперва расслабились мышцы, потом ушло нервное напряжение.
Отхлебнув, Энджела оглядела комнату. Сосновая облицовка, балки под потолком, литографии одного сан-францисского художника, глубокий удобный диван и стулья, обтянутые небеленым хлопком, кресло, которое у Шона пытались выкупить обратно вдвое дороже его первоначальной цены. В лучах заходящего солнца все это выглядело волшебно. Раззолоченным. Ласкающим глаз. Таким домашним. Надежным. Энджела решила, что отныне станет проводить здесь больше времени. Комната считалась гостиной, но это не значило, что она предназначается только для гостей. А до сих пор они пользовались ею лишь для приемов. Со дня свадьбы Энджела сюда и не заглядывала.
Этим вечером комната была иной, поняла Энджела. Что-то было не на месте. Чего-то не хватало.
Отыскав причину, она улыбнулась. Занятно, как всякая мелочь может менять интерьер. Очень похоже на миссис Салливэн: та, вытирая пыль, всегда брала на себя смелость переставлять вещи, лампы, безделушки по-новому.
В комнату с бутылкой вина вошел Шон. Он заново наполнил стакан жены, потом налил себе.
Энджела
— Что?
— Не ты его переложил?
Шон проследил за ее взглядом. Маленькое каменное личико лежало не на краю каминной полки. Оно пристроилось в середине.
Он покачал головой.
— Значит, миссис Салливэн, — сказала Энджела.
Она обдумала новое положение камня. Очутившись в центре, он выглядел не таким домашним, более значительным. Ему лучше была видна комната.
Может быть, она оставит его там на некоторое время.
— Будем здоровы, — поднял стакан Шон.
Да, решила Энджела, отвечая на тост. Ей определенно нравилось, где лежит камень.
Глава пятая
По некоему молчаливому соглашению в следующие три недели имя Фионы не упоминалось.
Энджела по-прежнему чувствовала такое эмоциональное оцепенение, какого не вызвало даже ее первое и до сих пор единственное столкновение со смертью — со смертью отца. Несмотря на наступивший два года назад период некоторого охлаждения между ними, Фиона была для Энджелы кем-то вроде старшей сестры — человеком, с мнением которого Энджела считалась и к которому обращалась за советом, человеком, которым она больше всего хотела бы быть, если бы не была самой собой. И вот Фионы не стало.
Но оставалось множество дел. Они не давали Энджеле замкнуться на своей утрате.
В некий странный момент она сделала то, что уже некоторое время собиралась сделать: написала в Коннектикут на одну из ферм и попросила семена лесной земляники, чтобы посадить во дворе перед домом. «Fraises de boi» всегда была любимым десертом Фионы.
Шон регулярно справлялся у Фрэнка о делах Джерри. Однако в больницу они с Энджелой больше не ходили.
Первого сентября Энджела заметила, что у нее начала увеличиваться грудь. Кроме того, она обнаружила, что прибавила пару фунтов.
Доктор Спэрлинг, предпочитавший не рисковать, составил график контрольных визитов Энджелы к нему: раз в две недели. Со своего второго визита она вернулась с набором ярких разноцветных витаминов и минеральных пилюль, которые выстроила в ряд на кухонном подоконнике.
— Похоже, у кого-то серьезные намерения, — хохотнул Шон, увидев это.
Энджела показала ему список имен.
— Может быть, больше подойдет что-нибудь кельтское, вроде Маэве или Мирдина? — задумалась она. — Учитывая обстоятельства.
Шон хмыкнул.
— Никто не будет знать, как это пишется или произносится.
И они решили назвать ребенка Кристофером, если будет мальчик, и Люси, если родится девочка.
Вечером Энджела позвонила Иви, сообщить, что выбор сделан. Мать, в общем, одобрила имена («А нельзя ли куда-нибудь втиснуть Брэндон?»), а потом взялась забивать Энджеле голову детальным описанием зелено-белых обоев, которые клеила в комнате для гостей.
— Рисунок такой: папоротник и решеточка, — оживленно говорила она. — Великолепно подходит к белой плетеной мебели. Ты просто влюбишься. — И потом, после введения в тему: — Разве плохо было бы, если бы вы с Шоном опять смогли провести Рождество у меня, как в прошлом году?