Суер-Выер, Пергамент

Коваль Юрий Иосифович

Мы славно попили на подошве пивка и покидались помидорами в пролетающих попугаев.

Только под вечер попрощались мы с нашим единоногим другом, обещая прислать ему грубый шерстяной носок на более промозглые времена.

БОДРОСТЬ И ПУСТОТА

...Не сразу, далеко не сразу разобрали мы, что это за прямоугольники стоят повсюду на взгорках, дорогах и просто на траве открываемого нами нового острова. К прямоугольникам же, большей частию деревянным, приделаны были какие-то штуки, вроде дверей с ручками бронзового литья.

Только

потом мы догадались, что это действительно двери, а прямоугольники - дверные косяки. К удивлению, никаких сооружений - домов, гаражей или сараев, - к которым эти косяки были бы пристроены, видно не было. Косяки с дверями стояли сами по себе, и двери были распахнуты. Они поскрипывали под морским ветерком, раскачиваясь на петлях.

Кое-где над открытыми дверями прямо в небе висели окна, также раскрытые настежь. На окнах колыхались занавесочки.

– Обычная островная чертовня, - сказал Пахомыч, зевнув в сторону острова.
– Какой-то болван понаставил всюду косяков. Но вот как он в небо окна подвесил?

– На вашем месте, старпом, я бы поостерегся называть болваном неизвестное пока лицо, - сказал Суер-Выер.
– А вдруг это божественный промысл?

– Свят-свят, - сказал старпом.
– Да зачем же Господу заниматься такими пустяками, как дверные косяки?

– Косяки здесь ни при чем, - сказал Суер.
– Главное - двери. Открытая дверь - это знак, это приглашение войти. Давайте же войдем в эти двери, раз уж нас приглашают.

На этот раз так получилось, что вместо старпома и лоцмана с нами на остров отправился мичман Хренов.

Оказавшись на берегу, Хренов взбудоражился. Спотыкаясь, вбежал он в ближайшую открытую дверь, кругом обежал косяк и кинулся нам навстречу.

– Я вошел в открытую дверь! Я вошел в открытую дверь!
– кричал он, подпрыгивая, как ягненок.

Вслед за мичманом и мы с капитаном вошли в открытую дверь.

– Ну и что ты чувствуешь?
– спросил меня капитан, когда мы оказались по другую сторону.

– Пока неясно, сэр. Кажется, прибавилось немного бодрости.

– Вот именно!
– кричал надоедливый Хренов.- Именно бодрости! Бежим к другой двери!

Посетив следующую открытую дверь, мичман почувствовал совсем необыкновенный прилив бодрости.

– Мне чего-то очень хочется!
– вскрикивал он.
– Я чувствую такую бодрость! Такую зверскую бодрость!

– Чего именно хочется?
– строго спросил капитан.

– Сам не знаю точно, - отвечал мичман.
– Но, пожалуй, я бы хотел иметь почетный диплом королевского общества дантистов, два чемодана барахла, дезабилье и собрание сочинений Декарта.

– Вполне понятные желания, - сказал Суер.
– Даже удивительно, к каким великим замыслам приводит прилив бодрости. А тебе, друг мой, обратился Суер ко мне, - ничего не хочется?

– Хотелось бы ясности, сэр. Обычно, когда входишь в открытую дверь, тебя что-то ожидает. Ну, скажем,

бифштекс с луком или девушка с персиками. А здесь нету ничего - только бодрость и пустота.

– Но это тоже немало, - отвечал капитан.
– Бодрость и пустота целая философия. К тому же пустота, наполненная бодростью, не совсем чистая пустота, это пустота взбодренная.

– Извините, сэр, - возразил я, - но зачем нам бодрость в абсолютной пустоте? В пустоте я и без бодрости хорош. Бодрость всегда хочется к чему-нибудь применить.

– Да, да, кэп!
– закричал и Хренов.
– Давайте применим нашу бодрость, чего ей зря пропадать?

– Пожалуйста, - сказал Суер, - применяйте. Вон еще одна открытая дверь, можете войти.

Хренов, а за ним и мы с капитаном вошли в очередную открытую дверь.

– И здесь ничего нету, - сказал мичман, - а бодрости до хрена. Прямо не знаю, что и делать.

Мичман пригорюнился. Сел на порог, подперев щеку кулачком.

– Сломать к чертовой матери все эти двери!
– сказал он.
– Вот и применение бодрости!
– И он пнул ногою косяк.

– Стоп, - сказал капитан.
– Это уже бодрость, переходящая в варварство. Ладно, мичман, закройте глаза и считайте до двадцати семи. С окончанием счета прошу войти вон в ту открытую дверь.

Мичман послушно закрыл глаза, а капитан подмигнул мне, и мы обошли следующий дверной косяк и уселись на травку. Я достал из бушлата бутылку "Айгешата", лук, соль, крутые яйца и расставил бокалы.

Аккуратно просчитав положенное, мичман открыл глаза и вошел в открытую дверь.

– Ага!
– закричали мы с капитаном.
– Хренов пришел!

– Вот это дверь!
– восхищался мичман.
– Яйца! "Айгешат"! Вот уж бодрость так бодрость!

Мы хлебнули, сели по яйцу.

– Ну а теперь, мичман, ваша очередь ожидать нас за открытой дверью.

– Идет! Считайте до десяти и валите вон в ту квартиру напротив.

Честно прикрыв глаза, мы с капитаном досчитали до десяти и вошли в дверь, за которой таился Хренов. Он лежал на травке и, когда увидел нас, засиял от радости.

– А вот и вы!
– закричал он.
– А я-то давненько вас поджидаю. Скорее выкладывайте, что принесли.

– Погодите, в чем дело?
– сказал я.
– Мы вас встречали по-честному, а у вас даже стол не накрыт!

– А зачем его накрывать? Я же знаю, что у вас есть остатки "Айгешата".

– Мы его допили по дороге, - мрачно сказал я.

– Да как же вы успели?
– расстроился мичман.
– Эх, надо было до трех считать.

Мичман поник, прилив бодрости сменился отливом.

– Все, - сказал он.
– Больше я ни в какую открытую дверь не пойду.

Он уселся на песочек на берегу, а мы с капитаном прошли еще несколько дверей, и за каждой нас ничего не ожидало, кроме травы и мелких цветочков, океанской дали и прохладного ветерка.