Суер-Выер, Пергамент

Коваль Юрий Иосифович

ДЫРКИ В ФАНЕРЕ

Недели, наверное, с две, а то и с три-четыре мы никак не могли открыть никакого острова. Ну не получалось! Острова-то, не означенные на картах, мелькали там и сям, но мы то обшивали палубу горбылем, то мочили яблоки, то просто ленились.

Сэр Суер-Выер, утомленный открыванием все новых и новых островов, говорил:

– Невозможно открыть все острова на свете, друзья. Лично я открывать новые острова отказываюсь. Пусть на свете хоть что-нибудь останется не открытым мною.

И наш

старый фрегат "Лавр Георгиевич" пролетал мимо островов, с которых порой высовывались на берег фиги и тянулись в сторону "Лавра". На других островах из джунглей торчали туземные рожи, измазанные повидлом, а в пампасах пели хором какие-то младенцы без набедренных повязок. Все это мелькало мимо наших бортов, пролетало, не задевая души. Только на одном берегу задела душу стоящая на горе корова. Верхом на ней сидело штук двадцать человек, а с десяток других добровольцев сосали ее необъятное вымя. Я долго раздумывал о судьбе этой коровы, но скоро и корова позабылась, развеялась ветром океанов.

Наконец, запасы питьевой воды у нас истощились, и капитану пришлось согласиться на открывание какого-нибудь острова. И остров не замедлил появиться на горизонте.

– Не знаю, есть ли на нем вода, - говорил Суер.
– Но, возможно, найдется хоть что-нибудь питьевое.

– А пресное необязательно!
– поддерживали мы нашего капитана.

На берег мы взяли с собою бочки и баклаги, ведра и лейки, пустые бутылки и несколько матросов, которые должны были все это перетаскивать на борт. Не помню точно, кто там был из матросов. Кажется, Петров-Лодкин, Веслоухов. Возможно, и матрос Зализняк. А вот кочегара с нами не было. Впрочем, был. Конечно, был с нами и наш кочегар. Ковпак.

Новооткрываемый остров весь был перерезан рвами, в которых и подозревалась вода.

Рвы эти и земляные валы что-то ненавязчиво напоминали, а что именно, мы не могли понять. Рядом с капитаном мы стояли на берегу, стараясь справиться со своей памятью, как вдруг послышался какой-то треск, и из ближайшего рва показался человек. Он был ромбической формы и стоял на одной ноге. И нога эта была какая-то такая - общая нога. Вы меня понимаете?

– Человек, - сказал Суер и указал пальцем.

Выслушав капитана, ромбический человек на общей ноге повернулся боком и тут же исчез.

– Исчез, - сказал Суер, а человек снова появился, повернувшись к нам грудью.

Что за чертовщина! Ромбический туземец явно вертелся. То он поворачивался к нам боком - и тогда его не было видно, то грудью - и тогда он виден был.

– Батенька!
– закричал Суер на языке Солнечной системы.
– Кончайте вертеться и подойдите поближе!

– Не могу, сударь, - послышался ответ на языке Млечного Пути, здесь как раз двадцать пять метров.

Высказав это, он опять завертелся.

Тут мы рассмотрели его поподробней. Скорее всего он был сделан

из фанеры или другого древозаменителя, вот почему и не был виден сбоку. Вернее, был виден, как тоненькая черточка. Если это была фанера, то уж не толще десятки. Кроме того, туземец был весь в дырках, которые распределялись по телу, но больше всего дырок было на сердце и во лбу.

– Ну, что вы на меня уставились, господа?
– закричал он на языке смежных галактик.
– Стреляйте! Здесь как раз двадцать пять метров!

Мы никак не могли понять, что происходит, возможно, из-за этих диалектов. Галактический сленг припудрил наши мозги. Наши, но не нашего капитана!

– Отойди на пятьдесят метров, - строго сказал он на этот раз на русском языке.

Фанерный отбежал, дико подпрыгивая на своей общей ноге.

– Обнажаю ствол, - сказал капитан и вынул пистолет системы Макарова.

– Стреляйте!
– крикнул Фанерный, и капитан выстрелил.

Пистолетный дым опалил черепушку какого-то матроса, возможно, Веслоухова, а пуля, вращаясь вокруг своей оси, врезалась в фанеру.

– Браво!
– закричал простреленный, окончательно переходя на русский язык.
– Браво, капитан! Браво! Стреляйте еще. Десятка!

Суер не заставил долго себя упрашивать и выпустил в фанеру всю обойму. Только один раз он попал в восьмерку, потому что лоцман Кацман нарочно ущипнул его за пиджак.

– Какое наслаждение!
– кричал Фанерный.
– Счастье! Вы не можете себе представить, какое это блаженство, когда пуля пронзает твою грудь. А уж попадание в самое сердце - это вершина нашей жизни. Прошу вас, стреляйте еще! В меня давно никто не стрелял.

– Хватит, - сказал капитан.
– Патроны надо беречь. А вот вы скажите мне, любезный, где тут у вас колодец?

– Колодец вон там, поправее. В нем кабан сидит! Эй, кабан! Вылезай, старая ты глупая мишень! Вылезай, здесь здорово стреляют! Кабаняро! Вываливай!

Недовольно и фанерно похрюкивая, из колодца вылез здоровенный зеленый кабан, расчерченный белыми окружностями. Он повернулся к нам боком и вдруг помчался над траншеей, имитируя тараний бег.

– Стреляйте же! Стреляйте!
– кричал наш ромбический приятель. делайте опережение на три корпуса!

Капитан отвернулся и спрятал ствол в карман нагрудного жилета. а лоцман Кацман засуетился, сорвал с плеча двустволку и грохнул сразу из обоих стволов! Дым дуплета сшиб пилотку с кочегара Ковпака, а сама дробь в кабана никак не попала. Она перешибла черточку в фамилии Петров-Лодкин, и первая половинка фамилии, а именно Петров, подлетела в небо, а вторая половинка Лодкин - ухватила ее за ногу, ругая лоцмана последними словами, вроде "хрен голландский".

Кабан между тем развернулся на 630 градусов, побежал обратно и спрятался в свой колодец.