Страж сумерек
Шрифт:
Смотри! — шептали звуки. И он смотрел то на огонь свечи, то на пальцы музыканта, но видел совсем другое: серые горы, бегущие вдаль облака, и сосны над речным обрывом.
Слушай! — требовали звуки. И он слушал, и мелодия фортепьяно сливалась с шелестом ветра, и перестуком дождя по траве, и криком коршуна в серой вышине.
Помни! — просили звуки. Ибо мир так непрочен и так прекрасен, и бег облаков может прерваться, и крик коршуна станет лишь памятью. Все на свете однажды станет лишь памятью…
И Ларс был готов вобрать в сердце весь этот пасмурный мир до последней
И вдруг что-то случилось.
Скрипка смолкла, оборвав тихое эхо, и внезапно обрела голос.
Почти исподволь; звенящие ноты сначала лишь усилили мелодию фортепьяно, как постепенно усиливается, расходясь, дождь. Словно холодные брызги, звуки скрипки, разлетелись по залу, обжигающе неприятные, но сильные и страстные.
Ларсу вспомнилось недавнее купание в реке, и мороз продрал по спине. И это воспоминание выдернуло его из иллюзии в обычный мир, разрушая очарование.
Он снова взглянул на музыкантов и вдруг ясно понял, что не так.
Эдна больше не играла.
Она стояла, еле различимая в темноте, и смычок послушно взмывал в руке, но — Ларс был убежден — не касался струн. Рука ее дрожала. А фортепьяно и скрипка по-прежнему вели мелодию, с каждой нотой все более напоминающую противостояние.
Ларс обернулся — единственное движение в зачарованном музыкой зале.
И увидел скрипача.
Он остановился на пороге зала, и полоса света из гостиной косо падала на голое плечо. Незнакомец был облачен лишь в кожаные штаны и бос. Ларс не видел лица — оно было скрыто гривой волос, в которые были вплетены темные нити, но почувствовал на языке острый привкус тины и влаги.
Незнакомец играл, слегка склонив голову, небрежно дергая смычком и быстро прижимая струны пальцами, и звуки, издаваемые скрипкой, казались такими же резкими и причиняющими боль. Ледяными и в то же время жгучими, словно прикосновения волн.
Спор нарастал, мелодия будто раздваивалась, рвалась и дробилась, чтобы на мгновение слиться воедино и тут же с новой силой начать борьбу. И Ларс уже против воли окунулся в водоворот звуков.
Фортепьяно прибивало его к берегу, скрипка тянула за собой в глубину, фортепьяно успокаивало бушующие волны, но скрипичные струны рвали покой в клочья и разражались безумной и жадной песней стихии, которая выше любого закона, любого порядка.
Ларсу стало трудно дышать, будто его вновь несло на Троллью челюсть.
Скрипка спорила, скрипка била наотмашь, отвечая на каждую ноту противника хлесткими ударами струн. У бури нет цели, смеялась скрипка, нет ни прошлого, ни будущего. Есть только свобода и страсть, которая разрушит все преграды, сметет все препятствия…
Только сила. Только свобода. Только вечное падение в пропасть.
Фортепьяно сдалось и умолкло. Скрипка властвовала. Скрипка торжествовала. Звуки пенились и разлетались ледяными уколами, потоки мелодии били в окна, стекло звенело, не сдерживая дикой силы.
И Ларс кожей ощутил невероятный напор кипящей воды, которая обрушивалась, спеша затопить зал и увлечь все
Музыка оборвалась. Исчезла. Сгинула.
Дала дышать.
А когда Ларс открыл глаза и вновь обнаружил себя в полутемном зале, то понял — вместе с музыкой сгинул и таинственный скрипач.
Глава 15
Как рождаются бредовые идеи
Зал словно очнулся. Раздались робкие аплодисменты, которые мгновенно усилившись, волной заполнили пространство вокруг. Опомнившись от наваждения, люди спешили выразить чувства, и Ларс не сомневался: сейчас они были совершенно искренни. Восхищение. Потрясение. И где-то в самой глубине души — легкая, почти призрачная опаска. Боязнь неведомого.
Кнуд Йерде неподвижно сидел у фортепьяно, опустив пальцы на клавиши, и смотрел прямо перед собой невидящим взором. Эдна вышла на свет. В полумраке Ларс почти не различал ее лица, но ее фигура, резкие движения и вскинутая голова словно излучали напряжение и гнев. Она наклонилась и что-что сказала брату.
Кнуд Йерде медленно, точно через силу, поднялся и шагнул вперед, к сиянию свечей, которые по одной зажигали слуги. Он отвесил залу легкий поклон и улыбнулся обычной слегка насмешливой улыбкой, но Ларс готов был поклясться, что музыканту не до веселья. Слишком уж бледен он был, слишком заторможен.
— Браво, Кнуд, — проговорил Реннинген. — Ты умеешь отдавать долги. Но Эдна… сегодня вы меня сразили наповал… просто наповал. Отныне я ваш верный поклонник.
— Спасибо, Рольф, — донесся до него усталый голос Кнуда Йерде. — Мы старались. Не так ли, Эдна?
То ли его тон, то ли то сдержанное выражение на лице Эдны Геллерт заставили Реннингена насторожиться. Они с женой обменялись быстрым многозначительным взглядом.
— Что ж, дамы и господа, думаю, это был потрясающий финал нашего сегодняшнего собрания! — провозгласила хозяйка. — А теперь прошу проследовать в столовую.
Люди поодиночке и парами покидали зал. Некоторые подходили к Кнуду и Эдне, что-то говорили. Музыкант вежливо отвечал, словно невзначай опершись рукой о фортепьяно.
Наконец зал опустел. Остались лишь они трое и Рольф Реннинген.
— Ну, дружище, — виноватым и расстроенным тоном протянул он. — Ты, пожалуй, перестарался. Как себя чувствуешь?
Кнуд Йерде буквально рухнул на стул.
— Ничего, — прошептал он, прикрывая глаза. — Скоро пройдет… Иди к гостям, Рольф. Не привлекай лишнего внимания. Мы разберемся.
Реннинген покачал головой и не двинулся с места.
— Что такое? — встревоженно спросил Ларс у Эдны. — Сердце?! Может, послать за доктором?
— Нет. — сквозь зубы проговорила женщина, нервно потирая правое запястье. — Принесите выпить. Воды или виски — без разницы…
Выскочив в смежную с залом малую гостиную — безлюдную: гости уже собирались в столовой, Ларс заметался по комнате. На журнальном столике обнаружился поднос с бокалами шампанского. Сойдет…
— Гере Иверсен, куда вы так спешите?