Странные женщины

Белкина Елена

— Прости.

— Чего уж тут. Ты ведь не виновата, — сказал Игорь. И отвернулся.

Настя же, по счастью, была опять в кого-то сильно и безудержно влюблена и исчезновения матери будто и не заметила.

А Лизе было нехорошо. Она чувствовала, что стала хуже, чем была до потери памяти. И хуже, чем во время беспамятства. Хуже — в смысле тягостной и давящей пустоты души.

И очень кстати было предложение Игоря встретиться с его боссом Чукичевым и поговорить насчет какой-нибудь работы.

Вячеслав Чукичев, тридцатилетний воротила купли-продажи-чего-только-можно, тоненький, остроглазый, подвижный, усадил тут же Лизу за компьютер и попросил показать, что она может.

Она показала. После этого он попробовал поговорить с нею по-английски. Она с грехом пополам сумела. (Игорь стоял рядом, рдея от гордости.)

И Чукичев дал Лизе работу, и не какую-нибудь, а именно ту, которую она хотела получить, с солидным названием должности: офис-менеджер.

И она с головой ушла в свои обязанности, она была доброжелательна с сотрудниками и подчиненными, но достаточно строга. Она сумела стать незаменимой, и это ее радовало, как любого нормального человека. Но любой нормальный человек не замечает своей нормальности, как здоровый не чувствует своего здоровья, Лиза же была наполнена ежедневной радостью от сознания именно нормальности, обыденности, будничности своей жизни.

Они зажили с Игорем обеспеченно, спокойно и хорошо, и так прошло полтора года.

Однажды она поехала покупать билеты на поезд для Чукичева и еще нескольких в Москву на какую-то международную ярмарку.

Шофер был новый, недавно принятый на работу взамен прежнего, который чем-то Чукичеву не угодил: требования к персоналу в фирме жесткие. В рабочее время безусловно исключались личные дела. А тот шофер то ли в обеденный перерыв решил подзаработать, поехав к московскому поезду в надежде на денежного пассажира, то ли к любовнице съездил и задержался, в общем — проштрафился.

О новом шофере Лиза знала только, что зовут его Андрей. Обычный человек лет под сорок, неразговорчивый, замкнутый. Лизу смущали только его взгляды, которые он исподтишка бросал на нее, во взглядах этих сквозило что-то странное.

И вот в этот день, выйдя из здания, где были билетные кассы, Лиза почему-то не выдержала (давно она не чувствовала себя такой раздраженной!). Она села в машину на переднее сиденье. Повернулась к Андрею и сказала:

— Ну, рассматривайте!

— Извините?

— Мне надоело ваше… как бы это сказать… Вы будто подглядываете за мной. Будто хотите что-то увидеть, но никак не получается. Вот вам, смотрите и находите, что вы там хотели найти. Могу глаза закрыть, чтобы вам не мешать.

— Да нет, — смутился Андрей, — я вовсе не… Я просто… Просто жаль, что вы из театра ушли.

— Вы меня знаете?

— Как зритель. Вы были моя любимая актриса.

— Спасибо. Но буду вам признательна, если вы не станете об этом напоминать.

— Понимаю.

— И понимать не обязательно! — резко сказала Лиза.

— Конечно, конечно, — сказал Андрей. — Все правильно. Надо держать дистанцию. Ох уж это шоферское запанибратство! Шоферюга должен крутить баранку и молчать. Но, между прочим, — повернулся он к ней и говоря почти со злостью, — между прочим, я кандидат технических наук, у меня изобретения есть, я… И я оказался без работы. И без жены. И без детей. В однокомнатной квартире на окраине и с этой вот машиной, с этим «Опелем», который своими руками восстановил, мне его за бесценок продали. И никто не скажет, что битый. Все. Вопрос исчерпан.

Он был, похоже, недоволен, что не выдержал и разоткровенничался.

Лизе было неловко.

— А сейчас вы ходите в театр? — спросила она.

— Да. Не только же из-за вас я ходил.

— Это ваше увлечение?

— Вроде того. Сам когда-то мечтал, но понял, что данные не те. Но в студенческой самодеятельности

вовсю участвовал. Понимаете, я в жизни вахлак вахлаком. А на сцене почему-то совсем другой. Раскрепощаюсь.

— Мне это известно… А я сто лет не была в театре. Давайте сходим?

— С удовольствием. А как муж ваш на это посмотрит?

— Никак не посмотрит. Скажу, что у меня работа. Без подробностей. Мы привыкли доверять друг другу.

Лиза лукавила. На самом деле у них за эти полтора года просто не было повода в чем-то друг друга подозревать. Игорь, удачно делающий карьеру, работал по двенадцать часов в сутки, почти не зная выходных, она сама вечно была занята, фирма Чукичева не устраивала, как многие другие ей подобные, празднований дней рождений сотрудников, междусобойчиков, выездов всем коллективом на лоно природы и т. п. Супруга Чукичева, фактически держащая в руках бразды правления, была категорической противницей таких мероприятий, считая, что неофициальные общения вредят работе, так как между сотрудниками появляются неформальные отношения и связи, и когда требуется кого-то наказать, уволить или вообще стереть с лица земли, эти отношения и связи могут оказаться нежелательным препятствием. Короче говоря, у Игоря и Лизы не было возможности, да и желания изменять друг другу и даже обзаводиться какими-то легкими увлечениями.

Поэтому Лиза чувствовала себя непривычно, когда на другой день звонила мужу (они работали в разных зданиях) с тем, чтобы сказать, что она вечером задержится по делам. Не в офисе. Игорь, занятый каким-то разговором, сказал: да, да, ладно, я тоже. И все.

И она пошла с Андреем в театр.

Они смотрели спектакль, в котором Лиза когда-то была занята. Вместо нее играла молодая, незнакомая Лизе актриса, наверное, недавняя выпускница. Играла жеманно, приторно, плохо, озабоченная лишь тем, чтобы как можно чаще демонстрировать свои длиннейшие ноги. Впрочем, публике, кажется, это нравилось. Да и Андрею тоже.

— Нет, я понимаю, что это не высший класс, — сказал он в антракте. — Но я благодарный зритель. Когда актер хоть что-то может, я преклоняюсь. Я ведь и этого не могу.

Это было не самоуничижение и даже не преувеличенная скромность, а просто, как поняла Лиза, умение радоваться тому, что есть.

После спектакля он провожал ее.

Был гололед, они шли под руку.

Женщины, которым не раз случалось ходить под руку с разными мужчинами (не обязательно по какой-то неприличной склонности натуры, а, например, в силу профессии, той же актерской или журналистской, — в общем, тех профессий, когда приходится много общаться с людьми), прекрасно знают, что это совершенно невинное соприкосновение рук может дать важную информацию. Не рост провожатого имеет значение, как ошибочно думает большинство мужчин, не мощь их мышц, которые они напрягают, немилосердно сдавливая ладошку дамы, доверчиво устроившуюся в сгибе локтя. Имеет значение лишь то, что не обозначить словами, но женщина чувствует это безошибочно — сквозь материю пиджака, рубашки, куртки, пальто — безразлично. Это можно очень приблизительно назвать словом — СОВМЕСТИМОСТЬ. Или ее отсутствие. Откуда берется это чувство, как оно угадывается, неизвестно. Но, едва доверив свою руку руке провожающего, любая (почти) женщина сразу понимает: ЭТО НЕ МОЙ МУЖЧИНА. (Не мой, потому что в большинстве случаев так и оказывается.) И очень редко, крайне редко бывает: ЭТО — МОЙ. Такое понимание не подразумевает мгновенную симпатию или тем более влюбленность. Это всего лишь констатация. Правильнее, пожалуй, выразиться так: ОН МОГ БЫ СТАТЬ МОИМ. Потому что возникает ощущение совместимости, покоя, уюта, близости, родственности…