Странные женщины
Шрифт:
— Тебе будет хорошо, дура! Тебе будет хорошо!
Но Женечка не верила и так ударила его коленкой, что он взвыл, дал ей по уху, потом в глаз, и она потеряла сознание.
Когда она очнулась, окровавленная и в разодранном халатике, Николая уже не было.
Ей было плохо — то ли от того, что сделал Николай, то ли от последствий вина.
К приходу мамы она вымылась и заштопала халатик.
Но Любовь Юрьевна увидела с ужасом багровое пятно под ее глазом, а потом материнским чутьем поняла и причину замеченного ею шва на халатике. Еле удерживаясь от истерики, она стала спрашивать
Женечка не умела от нее ничего скрывать и все рассказала.
Любовь Юрьевна пошла к родителям Николая, людям, между прочим, приличным, тоже полиграфистам (этот дом вообще был, как когда-то называли, ведомственный, построенный полиграфическим комбинатом для своих сотрудников), которых она в свое время жалела, когда их сын из-за пьяной драки сел в тюрьму.
Николай спал хмельным сном, а родители, выслушав Любовь Юрьевну, не знали, что молвить. С одной стороны, они, как приличные люди, понимали, что их сын сделал подлое дело, с другой стороны, как мать и отец, они хотели спасти свое дитя от тюрьмы, чтобы он остался с ними и продолжал их мучить.
И отец Николая сказал с непривычной для себя жесткостью:
— Сучка не захочет — кобель не вскочит!
А мать подошла к вопросу не теоретически, как он, а практически:
— Дочка ваша, Любовь, извините, Юрьевна, сами же сказали, и пила с Колей, и курила.
— Я сказала, что он заставил!
— Кто не хочет, того не заставишь! Я вот когда не хочу, сроду не выпью! — сказал отец Николая, который в самом деле не хотел на работе, а хотел только дома вечером, выпивая в течение его по две бутылки портвейна в свое скромное удовольствие. Пьяниц же и алкоголиков он презирал.
— Значит вы так? — спросила Любовь Юрьевна, в очередной раз получив подтверждение о предательстве людей.
— А как еще? — удивились мать с отцом. — Небось к другой он не пошел, он к вашей пошел!
— Ладно! — сказала Любовь Юрьевна и в тот же вечер поехала к троюродному племяннику-адвокату.
Тот выслушал и сказал:
— Учитывая его рецидивизм, тетя Люба, ему светит полная катушка в виде не меньше десяти лет строгого режима. Вспомним также, что Женечка несовершеннолетняя, отчего факт изнасилования принимает особо злостный характер, а также нанесение телесных повреждений, а также спаивание несовершеннолетней, что тоже является уголовно наказуемым деянием. Пути для вас два. Первый: подать заявление на возбуждение уголовного дела и потом судить его. Его посадят, вы получите моральное удовлетворение и больше ничего. Второй: все равно подать заявление, обязательно срочно обследовать Женечку, чтобы была справка, завести уголовное дело, но потом заявление забрать, если родители насильника заплатят вам деньги. И хорошие деньги! Они вас на пять лет вперед обеспечат, поверьте моему опыту.
— Какие деньги, Олег, о чем ты? — возмутилась Любовь Юрьевна. — Его расстрелять надо!
— Можно и расстрелять, — согласился Олег. — Но, повторяю, вы не будете иметь от этого ничего, кроме морального удовлетворения. Впрочем, подавайте заявление в любом случае, они и без моих советов вам деньги принесут.
Мать поехала обратно домой, чтобы взять дочь и поехать на срочное обследование, а потом в милицию подавать заявление.
И
— А что ему будет? — спросила она.
— Тюрьма ему будет! Или расстрел! — в запальчивости сказала Любовь Юрьевна.
— Тогда я не пойду обследоваться. И заявление не буду подавать, — твердо сказала Женечка.
У матери даже ноги подкосились, она рухнула в кресло.
— Это почему же?
Женечка объяснила. Во-первых, она действительно пила вино и курила без всякого принуждения. Во-вторых, Николай говорил ей о любви, значит, это не так, как, вон в газетах пишут, догоняют в темной подворотне и насилуют, даже не зная кого. В-третьих, она была без сознания и даже ничего не почувствовала. В-четвертых, рано или поздно это должно было бы случиться. Могло бы конечно и лучше. Но могло ведь и хуже. В-пятых, она считает, что тюрьма и расстрел за то, что было, слишком большое наказание для человека. Так у него еще есть надежда стать другим, а так — никакой надежды. Дела-то ведь уже не поправишь, зачем же губить человека? Какой смысл?
— Не человек он! — закричала Любовь Юрьевна, глядя на дочь со страхом и недоумением.
А тут явились вдруг родители Николая.
— Мы, значит, это самое, — сказал отец.
— Мы посоветовались, — сказала мать.
— Колька, само собой, говнюк, — сказал отец. — Заявление-то подали уже или нет?
— Не погубите! — вскрикнула мать и залилась горючими слезами.
— Вот… — положил отец на стол бумажный сверток. — Копил на машину… Просрал ты машину, сынок! — обратился он к тому, кто вздыхал и сопел в прихожей, невидимый.
— Деньги, значит? — с гордостью и возмущением спросила Любовь Юрьевна. — За этот ужас — деньги?
— Не погубите, ради Христа! — вскрикнула мать Николая.
— Почему деньги? Не только деньги, — сказал отец. — Он извинится. Николай!
Вошел сопящий, опухший со сна и похмелья Николай.
— Ну! — велел отец.
— Я… это самое, — сказал Николай в пол. — Я извиняюсь.
И тут же перевел взгляд в потолок, долго высматривал там что-то и высмотрел:
— В содеянном раскаиваюсь и обещаюсь впредь.
— Не погубите! — вскрикнула его мать.
— Возьмите деньги! — сказала Любовь Юрьевна. — За подлость надо платить совестью, а не деньгами. Сейчас же заберите деньги!
— Не погубите! — вскрикнула мать Николая и повалилась на колени.
— Что вы! — закричала Женечка и бросилась поднимать ее. — Вы не поняли! Мама хочет сказать, что мы деньги не берем не потому, что хотим заявление подать, а потому, что мы принципиально их не берем! Николай извинился — и достаточно! Он и так на всю жизнь запомнит!
— Эт точно! — подтвердил Николай.
— Обманываете вы нас! — горько сказала мать.
— Моя дочь в жизни никого не обманывала! — сказала Любовь Юрьевна.
— Что ж, — сказал отец, забирая деньги. — Мы хотели как лучше.
И семейство удалилось.
На другой день Николай встретил Женечку, когда она возвращалась из школы, и сказал:
— Ну? Когда еще трахнемся?
— Неужели вы ничего не поняли? — удивилась Женечка. — Не нужна мне ваша животная страсть!