Стой, ты мой
Шрифт:
– Эй, ушлепок, ну-ка стоять.
Он шмыгает за мерседес и прячется от меня, вот это позор. Его поведение пробивает на бугага, и я хрипло смеюсь, от чего он роняет брелок, наклоняется, не сводя с меня глаз и шарит по обледенелой плитке. Так держат кого-то на мушке, когда ждут, что человек выстрелит или бросится на тебя, и я бросаюсь. Он скисшая клякса, ни убежать не может, ни отмахнуться, хватаю его за ворот пальто и швыряю на капот.
Все еще смеюсь, и лучше бы продал это буйнопомешанное карканье, как пацан из старой книжки, сам осознаю,
Меня пытаются оттащить. Егор. В ушах звенит его голос " пап, уймись", сын сжимает мне локоть, повторяет "пап, пап", и мое сбитое дыхание со скрипом, но замедляется.
Дальше и сын, и жена мне твердят: ты снова не в себе, уезжай, пожалуйста.
Смотрю на часы: девять ноль пять.
Вынуждаю себя послушаться. Не то, чтобы я прям не в себе, но охота уроду выпустить потроха. А это плохо.
Хлопаю дверью ягуара.
Девятого ноль пятого этого года в девять ноль пять они мне сказали тоже самое первый раз. Это вот второй и, видимо, последний. Верю в бога, в то, что женщины когда-нибудь научатся нормально парковаться, и в то, что цифры преследуют меня. Девятка и пятерка - мой личный крах.
Семья меня побрила, и я в бездне, сезон на преподавание ухлопал впустую. До нового года проскрипеть в кретинском институте, и не мять больше титьки, заняться своими делами, которые несколько месяцев висят на полшестого, как прибор у импотентов.
Опять смеюсь. Ну какая-то фантастика, что она в этом слизняке нашла, он же не мужик.
Ем таблетку и отвечаю на звонок Василины.
– Александр Александрович, так вы вернетесь в клуб? Я после ночи. Хотела отоспаться и часикам к пяти приехать обратно.
А, точно. Еще ведь с Абрамовой надо вопрос закрыть.
И машину поменять забыл.
Холодно.
В клубе та же картина, администраторы за стойкой работают на ноутбуках. Василина еще ладно, здоровая русская баба, каноничная очень, здесь не каждый выдержит, и она прям находка.
Но этот ребенок Кристиан, сидит, поджав под себя одну ногу, дует розовые пузыри "хуба-буба" и параллельно печатает памятку:
Мистер Икс в следующий раз хочет пожестче, ему надо конкурс с элементами садо-мазо
Морщусь. Не надо. Нечего тебе вообще в таком рассаднике извечного большого траха делать. Сама щас уволишься.
– Как настроение?
– бросаю на стойку перчатки.
– Не передумали еще трудиться в нашем заведении?
– Нет, с чего бы, - говорит, не отрываясь от клавиатуры.
Перехожу сразу к главному. Кладу руку ей на коленку и слегка сжимаю. Она отвлекается от экрана и с удивлением поворачивается. Подмигиваю. Она хлопает ресницами.
– Кристиан, хотел обсудить с вами пару моментов, которые входят в ваши обязанности. Вы очень заняты?
Указательный и средний палец ставлю как ножки, и потоптавшись на острой коленке, ползу вверх по ее джинсам. Мягкий светло-синий материал, с модной дыркой на ляжке. Ну и безголовая, это в декабре-то рваные джинсы?
– Но Василина объясняла не раз, - она растерянно
– А вы что имеете ввиду?
Озадаченно следит, как мои пальцы пробираются по ткани к полоске загорелой кожи. Касаюсь. Нежная, быстро бегут мурашки. Недвусмысленно поглаживаю.
Кристина, дернувшись на стуле, меняет позу, спускает ногу на подставку. Молчит.
– Кристиан, вы сами не догадываетесь, чего я хочу?
– Нет. Вы уже чем-то недовольны? К чему этот разговор?
Непробиваемая, однако. Хотя и я раньше к малолеткам не приставал, может, у них так принято, размытые границы личного пространства. Чмоки при встрече, обнимашки, все такое дружеское.
Соскальзываю ладонью на внутреннюю сторону бедра и нагло ныряю рукой ей между ног.
Она так сильно вздрагивает, что шибает и меня, напряжение в двести двадцать вольт. И бинго. До неё доходит, наконец, что я ее действительно лапаю, никак это иначе не назвать. Хмурит брови и цепляется в мою руку.
Василина тычет в экран и что-то спрашивает, она отвечает и, не глядя, старается разжать мою хватку.
Господи, какие тонкие запястья. Несколько массивных браслетов, ей не тяжело? То ли обломанные, то ли обкусанные ногти царапают кожу, котенок, в сравнении с дикими кошками, что драли мне спину кроваво-красными когтями, тут одна смехота.
– Давайте поднимемся ко мне в кабинет, - предлагаю.
– Заодно просмотрю ваши документы, еще не успел.
Крепче сжимаю ладонью зону бикини. Тру пальцем шов на джинсах, он врезается ей аккурат промеж ног. Она поворачивается с перекошенным лицом. Смотрю ей в глаза, и горячий шоколад закипает пеной, уже готов выплеснуться, а я не к месту чувствую шевеление в штанах.
Утро, солнце встает. Нельзя, предатель, здесь дети, спать, спать. Женщины ведь как вино, с возрастом только лучше, когда ей сорок-сорок пять, она не просто тело, с ней можно еще и поговорить.
Но в сию секунду от этих темно-русых волос и гладкой кожи так жестко разит феромонами, амбра и мускус так забивают ноздри, что меня спасет лишь противогаз. Сильнее давлю пальцами и раздражаюсь границе в виде гребаных джинсов, ну почему я так бездарно всю ночь буксовал, а. Всё, лесом проклятых баб, похоть, как наркотик, отвлекает от важного, буду евнухом, пока не разгребу текучку.
Василина, громко зевнув в чашку с кофе, стучит по клавиатуре:
– Александр Александрович, так можно мне вечером все доделать?
Отлипаю, моргаю, смотрю на часы.
Кристина хватает свою чашку. Не знаю, на что она рассчитывает, поскольку, я ее порыв вижу и моментально убираю руку перед тем, как она выплескивает на себя горячий кофе.
– Ой, - она вскакивает со стула.
Малыш ошпарился. Даже немножко жаль. Но, милая, мир так устроен, к симпатичным девочкам пристают похотливые дяди-начальники. Так что ножки в ручки и давай катись кушать конфеты.