Степные хищники
Шрифт:
— О чем, Яша, задумался? — раздался сзади женский голос.
От неожиданности часовой вздрогнул.
— Ни о чем. Почему не спишь, Устя?
— Мухи не дают.
Устя села рядом.
— Конечно, есть над чем и задуматься, — добавил часовой через минуту. — Положенье наше заячье.
— Да?
— Обыкновенные заячьи права: всех опасайся и на зуб никому не попадайся. Возьми сегодня: до тёмноты не накроют, — живы будем, найдут, — заказывай панихиду. Дивлюсь я на тебя: ну, мы, мужики, по нужде воюем — за свою домашность, за скотину, за хлеб, за
Оба долго молчали. Потом Устя, выплюнув травинку, спросила:
— Если человек что-либо потеряет, что ему делать?
— Искать, разумеется.
— Вот я и ищу.
Яков внимательно посмотрел на собеседницу:
— Вчерашний день не находится.
— Может, найдется.
— Помощника тебе не надо?
— Нет, обойдусь одна.
Перед закатом четырнадцать бандитов собрались в кружок. За долгий бездельный день все выспались, отдохнули, оправились от передряг под Новоузенском и были настроены благодушно. Если бы не оружие, можно было думать, что это артель косцов пошабашила после трудового дня.
— Ну, а дальше что будем делать? — ни к кому не обращаясь, спросил пожилой, заросший кудрявой бородой казак.
— Осталось одно: подаваться в разливы, — тут не сегодня, так завтра накроют.
— Сапожкова искать?
— На что он нужен? Будем сами по себе гулять по хуторам, небось не пропадем.
— А может быть, по домам? — Чернобородый обвел взглядом остальных.
— Под пулю?
— Чтой-то?
— Не должно быть.
— Зараз так и будет.
Галдеж разрастался. Каждый говорил, не слушая другого. Злобный выкрик Якова заглушил всех:
— Ты на что нас подговариваешь? Сдаваться на милость?! Продать задумал?
— На кой ляд вы мне нужны? Говорю, как думаю. Шутка сказать, какой год по фронтам блукаем! Где он, конец?
— Попробуй, явись: комиссарики тебе сразу укажут край-конец!
— А-а, все едино. Может статься, что простят.
— До скольких разов можно прощать? За генерала Толстова [36] прощали? Раз. За восстание в 22-й дивизии. Два. Теперь за Сапожкова. Не много ли будет?
36
Генерал Толстов командовал белоказаками. Здесь — намек на службу в белогв. армии.
— Это смотря по тому, что на допросе говорить, — вмешался молчавший до сих пор Семен.
— Что говорить? — не понял чернобородый.
— Начнешь на друзьяков-товарищев вину валить, — так, глядишь, самому послабление выйдет. Дело известное, — ядовито усмехнулся Семен и циркнул сквозь зубы. Плевок угодил как раз на сапог чернобородому.
— Ну ты, поаккуратней, я не Июда, — обиделся тот.
— Все вы, старые черти, такие: блудливы, как кошки, трусливы, как зайцы. Как припрет, сейчас же охаете: детишки, домашность, худоба… Небось первым кричал — «бей комиссаров!». Зачинали вы, а расхлебывать нам!
— Молоко на губах не обсохло,
Ссора вспыхнула, как сухой сноп ковыля. Разъяренный Семен вскочил с места и выхватил шашку. Чернобородый успел подняться на четвереньки. Блеснула обнаженная сталь… но мгновением раньше Устя загородила дорогу.
— Убери клинок!
— Язви его в душу! — выругался Семен, но послушался.
— Чего взбеленились? В степу не разъехались? Места не хватило? — спокойно выговаривала Устинья, как мать, разнимающая поссорившихся детишек, только жилка у нее на виске билась неровно, выдавая волнение.
— Тут дело полюбовное: хочет — остается с нами, не хочет — скатертью дорога. Ну а совесть артельная у каждого должна иметься, — закончила она.
В сумерках разъехались в стороны: двенадцать на восток, двое на запад, в Новоузенск.
А еще через несколько дней в агентурных донесениях из района Чижей начала фигурировать новая банда Маруси, небольшая, — всего двенадцать сабель. Об её атамане сообщалось, что это женщина смелая, решительная и нрава крутого.
Председатель хуторского совета Васютин возвращался из станицы с совещания. Добрый иноходец колыхался под ним из стороны в сторону. Васютин не спешил. Он обдумывал услышанное в Ревкоме.
«Сапожков разбит, но не добит, — говорил уполномоченный из Новоузенска. — Чтобы уничтожить заразу с корнем, мы должны знать каждый его шаг, малейшее движение. Эти данные следует немедленно сообщать в Ревком или ближайшей красноармейской части. Надо разъяснять населению контрреволюционную сущность сапожковщины, призывать народ к активному противодействию — не давать бандитам ни хлеба, ни мяса, ни фуража, ни подвод».
Стемнело, когда вдали показался родной хутор. Не доезжая гумен, Васютин свернул с дороги и задами провел лошадь во двор. Хотел было отпустить подпруги, но в сенях скрипнула дверь и по доскам зашлепали босые ноги.
— Это ты, Татьяна?
— Беда! Марусенцы пришли.
Васютин обратно подтянул подпругу.
— Двенадцать верхоконных.
— Когда приехали?
— Перед самым стадом. Встали у кривого Анфима. У Филатовых ярку зарезали.
Через минуту Васютин гнал коня к Поповским выселкам, где, по слухам, стояли красноармейцы отряда Вуйко.
— Мне бы командира вашего повидать, — сказал Васютин первому попавшемуся в выселках красноармейцу.
Тот молча показал на дом.
— К нам в хутор пришла банда Маруси, — сказал Васютин командиру отряда.
— Сам ты кто таков? — очень грубо справился коренастый командир.
— Председатель хуторского совета.
— Сколько верст до вас будет?
— Пятнадцать.
— Ладно. Сейчас ребята поужинают и поедем к твоей Марусе в гости. Побудь пока тут! Оружие у тебя есть? — спросил он.
— Наган.
— Патронов сколько?
— Два, — невнятно ответил Васютин.
— Сколько? — словно не расслышав, переспросил командир.
— Два.
— Не богато.
Над хутором заливисто, наперебой орали петухи — полночь.