Степные хищники

Великанов Александр Александрович

— Поедем, — согласился Щеглов. — Гришин, останешься домоседничать.

— Пусть мне будет хуже! — обрадовался коновод.

Хрупая по подмерзшим кочкам грязи на хуторской улице, всадники выехали за околицу и пустили лошадей размашистой рысью. Оттепель последних дней согнала нанесенный бураном снег, и лишь кое-где за пучками травы, как седина в бороде, прятались уцелевшие комья его.

Панченко рассказывал:

— Как стемнеет, они и начинают шастать стаями штук по сто, а то и больше.

— Как это в темноте ты сосчитал? —

усмехнулся Щеглов.

— По глазам. Глаза-то горят, как угли. Потом по звуку: как завоют со всех сторон, — оторопь берет. Мы, конечное дело, открываем стрельбу и воюем до утра. Сегодня сами увидите.

На место приехали перед закатом. В широком логу паслись лошади. На окрестных увалах маячили дежурные табунщики. Щеглов проехал на стан. Пока пили чай и закусывали, начало смеркаться. Отдыхавшие на стану табунщики стали собираться.

— Пошли и мы! — сказал Щеглов.

Устя и он остановилась на гребне увала. Отсюда на добрый десяток километров, как на ладони, виднелась уходившая на юг к Уралу степь. Там, за горизонтом, по берегам многоводной реки — урема, густые заросли мелкого чернолесья. В уреме плодились и размножались четвероногие бандиты. За годы войны никто не охотился за ними, никто не тревожил, и волки развелись в невиданном количестве.

Подошел Панченко.

— Какие будут распоряжения, товарищ начальник?

— Никаких. Действуйте сами! Хотя… давайте сегодня обойдемся без стрельбы, если в том не будет крайней необходимости, — поправился Щеглов.

— Как бы беды не случилось.

— Стрелять разрешаю только по верной цели.

— Что ж, укроемся в середке табуна, — в раздумье проговорил старший табунщик.

— Зачем?

— Чтобы не загрызли. Когда я пас у Овчинникова, мы так спасались. Ружьишки тогда были плохонькие, дробовые, по одному, по два на табун, и припасов в обрез. Так мы, бывало, забьемся промеж лошадей, а они кругом встанут, зубами, копытами отбиваются.

Пока разговаривали, мрак волной накрыл лощину, и вместе с темнотой пришло боязливое ожидание. Чудилось, что где-то рядом неслышно движутся серые тени. От ветра шелестит сухой бурьян, а кажется, что ступают звериные лапы. Щеглов расстегнул кобуру и пожалел, что не насыпал в карман запасных патронов.

Лошади, как и говорил Панченко, выстроились кольцом. Табунщики в середине. На увале остались Панченко и Щеглов с Устей.

— Кха! — кашлянул Панченко, и, словно в ответ, вдали послышался протяжный вой. Хриплый начавшийся на низкой ноте, он крепнул и нарастал, одновременно повышаясь в тоне, как гудок приближающегося паровоза, и вдруг оборвался на чистой звенящей ноте. Тотчас же в стороне вой подхватил другой волк, и ему отозвался третий. Волчьи песни неслись над темной степью так же, как сотни и тысячи лет тому назад, когда человек огнем и дубиной защищал свою жизнь, но все равно внушали такой же, чисто животный, страх смерти от оскаленных звериных зубов.

Влево в логу сверкнули огненно-красные

точки, на мгновение сменили цвет на изумрудный, погасли и опять засветились, но гораздо ближе прежнего. В этом месте раздался вой.

— Идем к табуну! — с трудом сдерживая желание бежать, произнес Щеглов.

— Стрельнем разок? — предложил Панченко.

— Стреляй!

Пять вспышек одна за другой прорезали тьму. Вой прекратился.

— Теперь пошли! — Панченко вставил в магазин новую обойму.

За плотной стеной лошадей было уютно и безопасно.

«Такое каре не легко пробить», — подумал Щеглов, представив себе в действии сотни ног и зубов.

Шесть табунщиков сидели кружком на разостланной кошме, увидев начальника, они подвинулись, уступая место.

А вой раздавался уже неумолчно. Он то отдалялся, то приближался, но не смолкал ни на минуту.

— Не замерзла? — спросил Щеглов Устю, больше для того, чтобы не слушать этот вой.

— Как же я тебя буду отогревать, если сама замерзну? — весело отозвалась Устя и стукнула мужа по спине.

— Может быть, тепляк развести? — предложил Панченко. — У нас тут кизяки припасены.

— Лучше под утро разожжем, — отказался Щеглов.

— Тогда пологом накроемся, чтобы ветер не брал. Ребята, давайте брезент поставим!

Под брезентом было тихо, тепло и ничего не видно. Лишь изредка, когда вспыхивал огонек раскуриваемой цигарки, из мрака проявлялись суровые лица табунщиков, стволы винтовок и шапки лежавших людей. Среди ночи табун колыхнулся, по замерзшей земле затопали ноги, послышались частые резкие удары, словно костью били о кость, визг, похожий на щенячий, и снова всё стихло. Табунщики, как один, выскочили из-под брезента. Щеглов хотел последовать за ними, но Устя удержала:

— Лежи! Наверное, какой-нибудь волчишка неосторожно подвернулся под ноги и поплатился за дерзость.

— Ты откуда знаешь?

— С батей приходилось вот так же ночевать.

— Бесстрашная ты.

— Не совсем.

— Почему?

— Двух вещей боюсь.

— Каких?

— Тебя потерять — раз, и… — Устя замолчала.

— И?

— И тюрьмы.

— Что это тебе в голову взбрело думать о таких вещах?

— Сама не знаю.

Снаружи гакнули винтовочные выстрелы, немного спустя под брезент заглянул Панченко.

— Маленько попужали, — доложил он.

Глава шестнадцатая

КАТАСТРОФА

Во Втором отделении ждали приемщиков. На базу грудились приготовленные к отправке сто пятьдесят лошадей верхового сорта. В канцелярии спешно заканчивали сдаточные ведомости.

— Смотри, не подкачай! — учил командир первого взвода молодого, недавно назначенного писаря. — Приметы читай по описи, а когда кашляну, то гляди не в опись, а на лошадь и говори то, что на ней есть! Понял? Таких три штуки будет.