Степные хищники

Великанов Александр Александрович

Но бандитам пальца в рот не клади: разгромили Александровогайский коммунистический отряд, взяли в плен два отряда, вышедших из Новоузенска, а 6 августа пытались взять налетом самый город. Взять не взяли, но разбили радиостанцию, порвали связь, испортили железнодорожное полотно.

Город им нужен, это — последняя надежда.

Двенадцать дней Сапожков готовился к операции и 18 августа снова двинулся на Новоузенск.

Эскадрон, в котором была Устя, в полночь выступил из Петропавловки, большого села, раскинувшегося по реке Малый Узень. В предрассветном полумраке вышли

на железную дорогу, разобрали рельсы, порвали провода, повалили столбы и, рассыпавшись в лаву, пошли на город. Вскоре сквозь редеющую тьму завиднелись строения, сады, огороды.

Устя вздрогнула: от вокзала донесся сиплый гудок и тотчас же послышались звуки выстрелов. Били залпами, словно коленкор рвали. Начавшаяся стрельба означала, что большевиков врасплох захватить не удалось.

Рядом с Устей Семен. Его покрытое пылью лицо мрачно, губы плотно сжаты, во взгляде тоска и страх. Бывалый казак, но и его томит неизвестность. А утро чудесное: капельки росы искрятся на траве, воздух чист и свеж. Первые солнечные лучи вырвались из-за горизонта, и под ними золотом вспыхнули купола новоузенских церквей.

— Рысью ма-арш!

«Р-ра-ах! Р-ра-ах1 А-та-та-та-та!»

— Шашки к бою! Полевым галопом ма-арш!

Свинцовый дождь хлещет навстречу. Сапожковцы рассчитывали, что гарнизон спит, что в огородах никого нет, а нарвались на засаду. Замедлила бег свой лава.

— Наза-ад!

— Куда-а?! Впере-од! В атаку!

Нет, не остановишь. Какая уж тут атака!

Отскакав верст пять, остановились за бугром. Появился связной от Сапожкова.

— Приказано ударить на город с севера.

— Справа по три шагом ма-арш!

Змеей изгибаясь по балке, эскадрон двинулся. На станции бьют пушки. В голубом небе вспыхивают дымки шрапнели.

Семен злой: в атаке чуть-чуть не поцеловала его пуля прямо в губы, пролетела у самой щеки, проведя багровую полоску, как от удара прутом.

— Теперь тебя меченого девки не полюбят, — смеется Устя.

Нервное напряжение у нее прошло, уступив место боевому азарту.

— На кой ляд они мне сдались! — ворчит Семени немного спустя добавляет мрачно: — Жизнь мне, Устенька, не мила, не токмо любовь. Я бы теперь пожил на бахче или на отгонах [32] , чтобы никого не видеть и ничего не слышать, самому с собой побеседовать, степную правду соблюдаючи.

32

Отгоны— дальние конские пастбища.

Оба замолчали. Шуршала сухая трава под конскими ногами. Едва слышно поскрипывали седла.

— Рысью ма-арш!

Опять развернулись и пошли на город, и, как давеча, навстречу ударили залпы, завизжали в воздухе кусочки свинца, и снова бандиты пустились наутек.

Передохнув, попытались еще раз ударить в другом месте, но результат все тот же. Ощетинился город со всех сторон, — ниоткуда не подступишься, будто войск в нем видимо-невидимо. Когда же солнце поднялось к зениту, на помощь защитникам Новоузенска прибыл Отдельный батальон Заволжского округа и прямо из вагонов пошел в

наступление. Сапожков не принял боя.

— Отходить на Петропавловку! — приказал он.

В просторной чисто вымытой хате заседал «военный совет»: Сапожков, Усов, Землянский, Будыкин и забинтованный Серов. Две раны — пулевая и сабельная, память боя у колодца Тал-Кудук — еще не зажили, но Серов бодрился.

— Новоузенск должен быть взят, — сказал он после вступительной речи Сапожкова. — Не возьмем — нам амбец. Без базы доведется мелкими кучками прятаться в Чижинских разливах.

— С маху его не возьмешь, а биться лбом в стену хуже Чижинских разливов, — горячо возразил Усов.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Сапожков.

Неудачи последних дней наложили на него свою печать: голос звучал вяло, на загоревшем дочерна лице выражение безразличия, глаза пустые — то ли от бессонницы, то ли от недобрых предчувствий. Суеверные люди говорят, что на лице, на фигуре человека, которому предстоит вскоре быть убитым, появляется особый отпечаток. Если это так, то на Сапожкове, действительно, лежала печать обреченности.

Усов замялся:

— Что тут поделаешь? Не сдаваться же!

— То-то и оно! — вмешался Серов. — Вчера нам все дело испортили подброшенные по железной дороге подкрепления. Чтобы это не повторилось, я предлагаю сначала взять село Малый Узень, затем станцию Малоузенск и только тогда, отрезав пути для подхода подкреплений, идти на город.

Споры затянулись. Пропели вторые петухи. Замигала, зачадила висячая лампа, в которой кончился керосин. «Военный совет» принял план Серова, но с существенной поправкой — атаковать решили одновременно и город, и железную дорогу.

Из Августовки, села, расположенного в семи верстах на юго-запад от Малого Узеня, вышли, когда солнце палило в полную меру. Горячий воздух струился над горизонтом, и в нем колыхались, переливались очертания построек и левад. Не доходя двух верст до Малого Узеня, конница разделилась и пошла, обтекая село с востока и с запада. Ехали, сторожась: разведка донесла, что там большевики, но сколько их, установить не сумела.

— Устя, вон они! — показал Семен на перебегавшие по огородам зеленые фигурки в островерхих шлемах. — Никак пулемет устанавливают? Опять, мать честная, доведется хвосты казать.

Ошибся Семен: в селе укрепилась всего лишь одна рота пехоты, и единственный пулемет красноармейцы устанавливали на дорогу из Августовки, по которой двигалось ядро бандитской колонны. Кавалерию, скрытно пробиравшуюся логом, гарнизон Малого Узеня пока не обнаружил. Пользуясь этим, конница безнаказанно подошла почти вплотную и выскочила на ровное поле перед селом.

— Галопом ма-арш!

Летит земля навстречу под копыта, близятся огороды. Вот и переулок, через который перебегали красноармейцы, где-то рядом клокочет их пулемет. Скакавший впереди командир взвода махнул клинком вправо и тут же перескочил плетень» За ним остальные. Перепрыгивая через изгородь, Устя чуть не вылетела из седла, потеряла стремя и, пока ловила его, отстала от взвода. Наконец, поймав, поскакала вдогонку.