Степан Разин
Шрифт:
Отбил Милославский и второй приступ, и третий, проходила неделя за неделей, а Разин не продвинулся вперед ни на шаг. Погожие сентябрьские дни стали все чаще сменяться дождями, холодала вода в Волге, порыжели ее берега, дело шло к тяжелой скользкой осени.
Устраивая свое войско, держа по-прежнему за собой понизовые города и Дон-реку, Степан все больше и больше надеялся на уездных людей. Пусть и плохо вооружены они и несручны к ратному делу, зато такой неистовой злобы к боярам, помещикам, воеводам как у крестьян, давно уже не видал Разин в своем войске. Эти готовы были зубами горло грызть своим обидчикам и притеснителям,
Еще с Саратова отправил по уездам Степан своих первых загонщиков, и скоро они дали знать о себе: по всему Симбирскому
Первым делом направил Степан своих посылыциков в Корсунь; и взяли они город с первого же приступа, и на приступе побили казаки воеводу, пушкарей, затинщиков, и тут же построили с городовыми людьми круг, раздуванили воеводские, дворянские и купецкие животы, и все корсунские жилецкие и уездных всяких чинов люди Разину крест поцеловали. И затрещала по всем швам симбирская черта. Скоро весь уезд был уже в руках повстанцев. И всего-то уходили от Разина по двое, по трое, и тут же вырастали отряды до пяти-шести сот, ездили по уезду, и рубили, и разоряли всяких поместных людей, дворян, и детей боярских, и мурз и татар, за которыми были крестьяне.
Своих людей к татарам рассылал Асан Карачурин. И каждый посыльщик, кроме устного разинского наказа, вез с собой, либо за пазухой, либо в подкладке армяка, либо в сапоге Степаново прелестное письмо.
Встал Разин постоем на посаде в большом рубленом доме, а в другом, соседнем, разместил свою походную приказную избу. Притащили туда казаки чернил, доброй немецкой бумаги, гусиных перьев, отобрали из войска самых смышленых и грамотных людей; там-то и писались прелестные грамоты.
За столом приказной избы сидел поп Андрей, бежавший к Разину под Симбирск из Алаторского уезда. Давно сбросил поп свою рясу, надел полукафтан, перепоясался саблей. Не раз ходил он с казаками на приступы в Малый город, отличался большой смелостью, шел впереди всех, ерничал, смешил казаков, а потом сел за приказное дело. Писал поп не скоро, но грамотно. А рядом стоял Степан и говорил попу слово за словом:
— Пиши, Андрюшка: «Грамота от Степана Тимофеевича от Разина. Пишет вам Степан Тимофеевич всей черни. Хто хочет богу да государю послужить, да и Великому войску, да и Степану Тимофеевичу, и я выслал казаков и вам бы заодно изменников выводить. А мои казаки како промысла стануть чинить, и вам бы итить к ним в совет. — Степан подумал, прищурил глаз и закончил решительно, рубанул воздух рукой: — И кабальные и опальные шли бы в полк к моим казакам».
Потея, старательно писал поп Андрюшка, закончил, поставил последнюю загогулинку. Разин протянул руку к грамоте:
— Дай взглянуть, что ты там понаписал. — Пробежал глазами грамотку, прищурился на попа: — А говорили, грамотный ты, Андрюшка, гляди-ка: вместо слова «полк» «пок» написал, буквицу пропустил. Да и где ты видел, чтобы слово было такое «промысь», не «промысь», а «промысл», ну да пусть так останется, верные люди и так поймут. Валяй пиши еще таких грамоток, и поболе, сколько осилишь.
Наступил вечер, зажглись в приказной избе свечи, а поп Андрюшка все скрипел и скрипел пером по бумаге, клал в стопочку прелестные грамотки.
Наутро ускакали с этими грамотками люди по уезду и дальше, под другие города, и на север, и за Волгу. Потом рядом с попом появились и другие писцы. К мордве писали по-мордовски, к черемисам — по-черемисски, к татарам — по-татарски. Хорошо помогал Карачурин: сам и слова подобрал, сам и написал прелестную грамоту муллам, мурзам и всем ясачным татарам Казанского и иных уездов: «От великого войска от Степана Тимофеевича. Будет вам ведома, казанским посадским бусурманам и абазом начальным, которые мечеть держат, бусурманским веродержцам и которые над бедными сиротами и над вдовами милосердствуют — Иктене мулле да Мамаю мулле да Ханышу мурзе да Москову мурзе и всем абызом и всем слободцким
33
Асан Карачурин
Все чаще и чаще указывал Степан вписывать в грамотки имена царевича Алексея Алексеевича и патриарха Никона. Не упоминал он уже, как когда-то в Паншине, что извели бояре-изменники царевича до смерти. Жив царевич, идет с ними, с войском, за правду и светлую веру, а чтобы не было никаких сомнений, наказал Степан быть царевичем пленному черкесскому князьку. Совсем мальчик был князек, шестнадцатилетний отрок. Обрядил его Степан в богатые одежды, приказал подавать ему еству в золотых и серебряных судках, а как отплыли от Царицына, усадил князька в выстеганную красным бархатом лодку, занавесил со всех сторон от всяких досужих ротозеев, приставил туда вроде рынд казаков с серебряными топориками. Едет в лодке благоверный царевич — и все тут. А другую лодку снарядили для патриарха. Устлали ее черным бархатом — по чину святейшему, усадили туда неведомого мужика. И сидел мужик в лодке, молчал всю дорогу, ел и спал, и стерегли же его казаки тоже прилежно.
День и ночь работали писцы в приказной разинской избе, уморился поп Андрюшка, уже валился от усталости из-за стола. Ему на смену пришли и сели другие грамотеи, росли стопы прелестных грамот на лавках приказной избы. Заходили в избу разинские посыльщики, забирали с собой грамотки, расходились по уездам. Писано было в них, что идет Степан Тимофеевич за благоверного царевича Алексея Алексеевича, и ему крест целовали все казаки, и идет же с ними батюшка их, простого народа, а назывался в грамотке батюшкой бывший патриарх Никон.
Пришла грамота и в город Цывильск, и именовалась она «От донских и от яицких атаманов молотцов, от Стефана Тимофеевича и ото всего великого Войска Донского». А направлена была грамота «Цывильского уезду розных сел и деревень черней русским людем и татарам и чюваше и мордве».
Но не только к Черни обращался Степан; крепко надеялся он и на таких людей, как Асан Карачурин, и тех дворян, и детей боярских, которые захотят идти с ним за веру и государя. И к ним нашлись слова в прелестной грамоте: «А которые цывиляня дворяне и дети боярские и мурзы и татаровя, похотев заодно тоже стоять за дом пресвятые богородицы и за всех святых и за великого государя… и вам бы, чернь, тех дворян и детей боярских и мурз и татар ничем не тронуть и домов их не разорять».
Появились разинские посылыцики под Казанью и Алатырем, Шацком и Тамбовом, Темниковом и Кадомом, расходились прелестные грамоты по всей России, поднимали всех черных людей за веру, государя и Степана Тимофеевича Разина.
Где могли хватали прелестников воеводы, казнили их смертью, а вместо них приходили новые люди, передавали грамоты из рук в руки, чли их в тайных местах. Доносил казанский воевода князь Алексей Голицын, что объявились Стенькины прелестные грамоты под Казанью и Свияжском, были написаны грамоты на русском и татарском языках, и поднимаются по этим грамотам за вора луговой стороны татары и чуваши и нагорной стороны татары и чуваши. Перенимали государевы люди прелестные грамоты где могли, зашивали их в мешки, отправляли в приказ Казанского дворца, Разрядный приказ, а многие воровские письма жгли по городам.