Степан Разин
Шрифт:
Ненавистен был Степан митрополиту, но терпел старик, не спорил, не цеплялся к атамановым словам, употреблял все силы, чтобы остановить кроворазлитье в Астрахани, просил у Разина то за одного, то за другого. Легко соглашался атаман, дарил митрополиту людские жизни, не хотел ссориться со святителем.
Однажды утром на исходе июня потянулись астраханские жители за городскую стену. Там, на берегу Волги, на лугу, приводил Степан всю Астрахань к кресту. Стоял на пригорке атаман, стояли есаулы, стояли попы с креста-Ми, овевал легкий речной ветер атаманский бунчук, подходили один за другим астраханцы к попам, прикладывались к крестам, присягали в том, что «им за великого государя стоять и ему… Стеньке, и всему войску служить, изменников выводить». Брал Степан с астраханцев клятву, потому что опасался за город. Много здесь еще оставалось его недругов, таились по углам оставшиеся в живых
Вместе с Усом оставил Степан в Астрахани и второго своего близкого товарища Федора Шелудяка: нужна была ему Астрахань очень, мог он здесь в случае беды отсидеться за ее стенами.
Накануне, уходя, Степан долго беседовал в своем струге с Усом и Шелудяком, наказывал им держать в городе строгий повстанческий порядок, вершить дела по справедливости и по разуму, простых людей защищать, измену выводить и с ним, Разиным, во все дни грамотами ссылаться.
Наступила последняя ночь Степана в Астрахани.
ВСЕМ ВОЛЯ!
Погожим июльским днем уходил Разин из Астрахани» уходил не так, как из Яицкого городка или из персидских земель, и даже не так, как из Царицына. То были временные его пристанища, оставляя их, он и не знал вернется сюда, или понесет его вольная казацкая доля дальше по жизни, или еще раз выплеснет на знакомый берег. Теперь многое определилось. Уходил он из родного и близкого города, оставлял здесь своих верных людей и многих куренных казаков.
Сначала ушли струги и насады. Двести больших судов на веслах и под парусами двинулись вверх по Волге. А за ними — великое множество стружков и лодок. И всего ушло водой десять тысяч человек казаков, царицынцев, черноярцев, астраханцев, московских и понизовых стрельцов; работных, посадских людей. Провожала их вся Астрахань. В тот день, казалось, вовсе не осталось людей в домах. Все от мала до велика были на берегу. Каждый что-нибудь тащил от себя товарищам своим — кто плоды из садов, кто рыбу вяленую, кто вино и калачи. Тяжелели струги от ествы, и питья, и всяких корабельных и оружейных запасов. Приказал взять Разин на суда и астраханские пушки, не все, а лишь некоторые, чтобы было с чем идти дальше в Русь. В дорогу прихватили казаки виноградный струг, который был приготовлен для великого государя, и еще рыбный струг с двойным дном, а второе дно решетчатое. В таком струге под верхним дном живет всю дорогу рыба всякая — осетры, лещи, окуни. Так свежая и плавает там во все дни.
Сам Разин уходил берегом с конницей. Шли с ним старинные куренные казаки — две тысячи человек. Прикрывал Разин струги с берега против кочевых улусных татар и калмыцкого тайши Мончака, который встал между Волгой и Доном, перекрывал пути.
В последний раз оглянулся Степан с далеких бугров па Астрахань, и вот уже нет ничего вокруг — ни города, ни астраханских толп, только пылится дорога под копытами коней, да кричат около воды голодные чайки.
29 июля Разин появился в Царицыне. Он прошел сюда из Астрахани по своей казацкой земле. Ему устроили торжественную встречу в Черном Яре, поднесли хлеб-соль, на пути казацкие заставы и сторожи оберегали все дороги. Колокольным звоном встретил Разина и Царицын. Радовалось сердце Разина. Все было хорошо в городе. Атаманы поддерживали в Царицыне порядок, созывали но всем важнейшим делам городской круг, на нем же судили изменников. Жизнь
Прибыв в город, спросил Степан про своего братана Фролку, был ли, выполнил ли его наказ и где он сейчас. Отвечали ему царицынские жители, что Фролка был сего, Степановой, грамотой, нанял за полную цену у местных возчиков пятнадцать одноконных подвод, поклал на них всю его, Степанову, рухлядь, что досталась ему на дуванах в Царицыне, на Волге, в Черном Яру, и свез ее на Дон, и что, чают они, сейчас Фролка собирается с казаками под слободские города, к Коротояку.
Пожалел Степан, что не застал брата, но и порадовался: идет в силу Фрол, кончил, видно, заглядывать в рот к войсковым властям, сам атаманом становится, выполняет их уговор насчет Слободской Украины.
Прошло несколько дней, а Степан не двигался из Царицына. Вначале отдыхал после долгого перехода, а потом вдруг заколебался, куда идти, что делать дальше. Вроде все уже было решено, переговорено, и все же страшно было отрываться от родных, проверенных мест, идти в неизвестность, замахиваться на все государство Российское. Но и стоять без дела не дали бы ему те, с кем он поднимался против бояр и воевод.
Шумел переполненный повстанцами Царицын, кричали они, что пора уже и на Русь идти, а потом вдруг поползли по городу слухи, что собирается Степан Тимофеевич зимовать на Дону, а уж потом на будущий год ударить по верховым городам и по слободским землям. Потом слухи стали вроде бы подтверждаться: послал Разин гонцов на Дон и велел казакам отстраивать нижний Черкасский городок вместо сгоревшего старого Черкасска. И вдруг кончились досужие домыслы: собрал Разин все свое войско на новый круг. И хотя давно уже решили казаки идти на Волгу, а потом на Русь, говорили об, этом многие речи в Черкасске, Паншине, Царицыне и Астрахани, — все снова начинал Степан: надо еще раз проверить себя, проверить людей, не бросаться в омут очертя голову.
За первым кругом был второй, потом третий. Шел уже август, а повстанцы все говорили на кругах многие речи, а главное, о том, «куда им в Русь идти лучше, Волгою или рекою Доном», ударить ли на Саратов, Самару, Симбирск и выйти на города симбирской черты или пройти через верховья Дона, выйти на Слободскую Украину, поднять за собой цомещиковых крестьян в междуречье Дона и Оки. Сколько об этом было переговорено, и решено было идти Волгою, и снова говорили о том же повстанцы. Верные люди доносили Степану, что ждут его и в Саратове, и в Самаре, и в Симбирске, и в иных городах. А что делать дальше, так и идти пустынной Волгою до Нижнего? Выход же через Слободскую Украину сулил приход в его войско тысяч помещиковых крестьян. Этих только помани волей — горло перережут помещикам и боярам. Опираясь на такую силу, можно было бы идти против любого царского воеводы. А там недалеко и до Москвы, до боярского осиного гнезда. Ударить многими людьми на Москву, взять ее, как взял уже Царицын и Астрахань — не с боем, а изнутри, своими людьми, утвердить по всей Руси вместо боярского казацкое правление, уничтожить все крепости, отменить все тяготы и налоги, разве не об этом думал он все чаще и чаще, когда говорил с простыми людьми — беглыми, «голыми», обиженными. Тогда можно под корень извести насильников, добраться и до Долгорукого. Об этом кричали на кругах посадская голь, беглые крестьяне, ярыжки.
А донские казаки вопили о другом, не хотели идти через донские земли, воевать на Слободской Украине, под Воронежем и Коротояком, разорять близкие к Дону пределы. «Им хорошо, — кричали казаки, указывая на «голых» и беглых, — им терять нечего, а у нас на Дону дворы стоят, торговля идет, женки и детишки проживают; свое место блюсти надо, а не идти по нему войском». Говорили казаки и о том, что путь через Слободскую Украину на Москву труден и опасен; в городах засечной черты — Тамбове, Козлове — и иных стоят многие государевы полки, крепости устроены заново, а «голых» людей к городах засечной черты поменьше, чем в поволжских городах. На черте все больше людей служилых, московских… Трудно будет взять эти города казакам.